Швейцария и Украина — уроки устойчивости. Часть третья. Швейцарская модель на экспорт — три попытки

Швейцария и Украина — уроки устойчивости. Часть третья: Швейцарская модель на экспорт — три попытки

Редакционная статья iskova.news (начало здесь)

Редакционная заметка:

Швейцарскую модель компромисса и федерализма пытались — или могли бы попытаться — применить далеко не только к Украине.

В этой статье мы рассматриваем три эпизода, в которых идея «мира в обмен на федерализм» проверялась на прочность за пределами самой Швейцарии — и один эпизод внутри неё самой, который показывает, что даже дома эта модель не работает автоматически.

Речь пойдёт об израильско-палестинском конфликте, о кантоне Юра и о распаде Югославии — трёх очень разных попытках понять, что именно делает швейцарский компромисс воспроизводимым, а что — нет.

Анонс:

Идея экспортировать швейцарский опыт федерализма возникает регулярно — как только очередной затяжной конфликт заходит в тупик, кто-то вспоминает про Швейцарию. Но перенос модели редко работает так, как хотелось бы её сторонникам.

В этой статье — три случая, которые проверяют, при каких условиях швейцарский рецепт действительно воспроизводим, а при каких он превращается в благое пожелание без опоры на реальность.

Попытка первая: Израиль и Палестина

В мае 2021 года швейцарский портал swissinfo.ch опубликовал материал с почти провокационным заголовком: «Пример Швейцарии для Израиля и Палестины?» Поводом стала мысль израильского историка Михаэля Вольфсона — сына немецкого еврея, бежавшего в Палестину в 1939 году, — о том, что единственная мирная альтернатива для региона это федеративное государство по швейцарской модели. Сам Вольфсон сформулировал принцип коротко: «мир в обмен на федерализм».

Но стоило начать прикладывать швейцарский чертёж к ближневосточной карте, как обнаружились нестыковки.

Швейцарский федерализм построен на территориальном принципе — у каждого кантона есть чёткие границы. Вольфсон честно признаёт: на севере Израиля демографическая картина «напоминает самое настоящее лоскутное одеяло», и территориальные кантоны там создать попросту не получится. Его собственное предложение — передать право на самоопределение не территориям, а группам людей или даже отдельным лицам, — уже не швейцарская модель в строгом смысле, а нечто гораздо более радикальное, для чего в самой Швейцарии исторического аналога не существует.

Юрист Сами Альдиб предложил другой вариант — светское федеративное государство по образцу «четырёх народов, четырёх языков и четырёх культур» Швейцарии, с правом возвращения для палестинских беженцев 1948 и 1967 годов.

Конфликтолог из цюрихского ETH Андреас Юон пошёл ещё дальше, указав на то, что швейцарский компромисс держится на теории «политического конкорданса» — обязательном привлечении к власти любых потенциально оппозиционных сил, — а не только на федеральной структуре как таковой.

Показательна и реакция сторон.

Посол Израиля в Швейцарии ответил ровно так, как отвечают дипломаты на неудобные вопросы: «То, что подходит для одной страны, не всегда возможно реализовать в другой».

Премьер Нетаньяху ещё в 2018 году в Давосе очертил единственно приемлемые для Израиля рамки: палестинцы получают самоуправление, но не контроль над безопасностью.

А президент Общества дружбы Швейцария-Палестина Гэри Мюллер указал на асимметрию, которую сам швейцарский опыт как раз и снимал: в Швейцарии после 1847 года протестанты постепенно открыли католикам путь к политической и военной карьере — пусть и не сразу: первый католик вошёл в правительство страны только в 1891 году. Без такого выравнивания прав, считает Мюллер, мир в Швейцарии не наступил бы — а на Ближнем Востоке, по его оценке, для этого может понадобиться ещё не одно поколение.

Есть в швейцарском случае и то, что часто выпадает из разговора о «мирном федерализме»: единая армия возникла в Швейцарии ещё до 1848 года и стала, по сути, школой общегражданской идентичности — а вовсе не результатом уже состоявшегося политического единства.

То же самое можно сказать о культуре: задолго до конституции 1848 года в стране уже существовали общешвейцарские праздники — певческие, стрелковые, спортивные, — которые заранее выстраивали практику мирного сосуществования. На Ближнем Востоке структуры аналогичного масштаба — вроде оркестра Даниэля Баренбойма «Западно-восточный диван» — существуют, но несравнимо меньше по охвату.

Итог этой попытки экспорта неутешителен: сама Швейцария, ООН и ЕС продолжают держаться за формат «двух государств» не потому, что верят в его успех, а потому, что не видят пока другой альтернативы. Швейцарский МИД формулирует это предельно честно: решению «нет реальных альтернатив, совместимых с международным правом» — что на практике означает: решение далеко не идеальное, но лучшего всё равно пока нет.

Попытка вторая, внутренняя: кантон Юра — и его антипод, Югославия

Если израильско-палестинский случай — это попытка перенести швейцарскую модель наружу, то история кантона Юра показывает, каких усилий стоило удержать её и внутри самой Швейцарии.

Швейцарский политолог Вольф Линдер, изучавший этот конфликт спустя 40 лет после его разрешения, формулирует свой вывод почти без иллюзий: «Швейцарии просто жутко повезло с историей». По его наблюдению, страна десятилетиями развивалась через конфликты вдоль нескольких фундаментальных линий — языковой, религиозной, социальной, политической, — но эти линии почти никогда не совпадали друг с другом. Конфликты равномерно распределялись по стране, не концентрируясь в одном регионе, — за одним исключением.

Этим исключением стал регион Юра: бедный, католический, франкоязычный — против богатого, протестантского, немецкоязычного кантона Берн, в состав которого Юра входила. Здесь совпали сразу все разделительные линии одновременно — ровно та комбинация, которую Линдер называет предпосылкой для настоящего конфликта.

В 1960–1970-е годы за отделение Юры от Берна боролось движение Jura Libre, порой прибегавшее к насильственным методам. По оценке Линдера, конфликт «в любой момент мог превратиться в насильственный», и кровопролитие было «почти неизбежно».

Логика Юры — бедный регион добивается признания и выхода из более богатого кантона — прямо противоположна логике куда более состоятельных регионов-сепаратистов вроде Каталонии, которые, наоборот, стремятся отделиться, чтобы прекратить субсидировать более бедные части страны. Оба типа конфликта коренятся в неравномерном распределении благ, но тянут в противоположные стороны.

Швейцария этого избежала — не благодаря отсутствию противоречий, а благодаря механизму их разрешения: серии референдумов, в которых сначала было создано право франкоязычного меньшинства на самоопределение, а затем отдельные общины (как Мутье, где голосование о переходе из Берна в Юру проходило ещё в 2017 году) получили право индивидуально решать, к какому кантону присоединиться. Ключевой вывод Линдера звучит просто: решения должны вырабатываться с участием всего народа и утверждаться референдумом — либо одобряться, либо отвергаться напрямую гражданами.

Антитеза этому — Югославия. Линдер использует её именно как контрольный случай: там, в отличие от Швейцарии, языковые, религиозные, социальные и политические разделительные линии не просто существовали параллельно, а совпадали и взаимно усиливали друг друга, раскручивая, по его выражению, спираль насилия. Без механизмов и традиций поиска компромисса — того, что Линдер называет «гельветическим компромиссом», — распад оказался не досадной случайностью, а системным следствием отсутствия амортизаторов, которые в Швейцарии выстраивались столетиями.

Что это означает для Украины

Сопоставление этих трёх случаев не даёт готового рецепта — но даёт достаточно точную карту условий, при которых швейцарская модель воспроизводима, а при которых превращается в красивую метафору без опоры на реальность.

Израильско-палестинский случай показывает: перенос швейцарской модели на конфликт с несовпадающей географией расселения групп, без исторически сложившейся общей армии и без десятилетий культурной практики мирного сосуществования, требует изобретения чего-то принципиально нового, а не копирования готового чертежа.

Случай Юры показывает обратное: даже внутри самой Швейцарии избежать конфликта удалось не автоматически, а благодаря конкретному и небыстрому механизму — референдумам, праву на самоопределение отдельных общин, готовности вырабатывать компромисс с участием всего населения.

А Югославия — то, что происходит, когда этого механизма просто нет, а разделительные линии, в отличие от швейцарской истории, совпадают друг с другом, а не распределяются по стране равномерно.

Для Украины, где — как мы уже писали в первых двух статьях этого цикла — сочетание послевоенных региональных различий, неурегулированного статуса ряда языковых сообществ и институционального кризиса создаёт риск, что несколько разделительных линий также совпадут, а не разойдутся, эти три случая работают не как утешение, а как предупреждение: швейцарский компромисс — это не свойство национального характера, доступное на экспорт по факту одного желания, а результат конкретных механизмов, которые либо выстраиваются заранее, либо не выстраиваются вовсе — и тогда история идёт по югославскому, а не по швейцарскому сценарию.