Домик в три окна. Как жили киевляне XIX века
Мещанские дома Подола, городские усадьбы, интерьеры богатых и бедных киевских семей — по книге Анатолия Макарова.
Однодневная перепись населения 1874 года рассказала о жизни Киева много интересного. Втом числе — о городских домах. Оказалось, что «средняя киевская квартира может быть представлена в следующем виде: о трёх комнатах, шести окнах и двух печах».
По тем же сведениям, 54 % киевских домов имели в то время сады и огороды. Впрочем, об этом нетрудно было догадаться и по самому виду киевских улиц: куда ни глянь — везде зелёные усадьбы и маленькие уютные домики. Особенно хорошо смотрелись они на Днепровских склонах.
«Издали, — писал в 1870 году очеркист газеты «Кіевлянинъ», — эти домики имеют вид ласточкиных гнёзд, утопающих в зелени».
Впервые сравнение мещанских домов с птичьими гнёздами появилось в начале XIX века в записках московского митрополита Платона, посетившего Киев в 1804 году. Он и его спутники:
«с удивлением усматривали некоторые маленькие по местам домики, обмазанные глиною и выбеленные, на крутизне береговой горы от подошвы её саженей на 4 или на 5 возвышенные, /т.е. на высоте 8-10 метров. — А. М./ и яко птичьи гнёзда, прилепленные».
Вряд ли это поэтичное выражение пришло в голову самому владыке. Скорее всего, он слышал его от киевлян. То же самое писал через 30 лет известный очеркист П.П. Свиньин, глядя на те же домики на кручах гор:
«белые пятна, казавшиеся издали гнёздами пернатых, прикрепленными к высоким берегам Днепра, являются мало-помалу чистенькими домиками. /…/ У многих хижин под навесом густых деревьев сидят мирные семейства».
Вблизи очарование птичьих гнёзд развеивалось. Перед путешественниками представали скромные мещанские дома, покрытые густым меловым раствором. Ничего особенного в них не было. И, тем не менее, они чем-то манили и радовали глаз.
«Средняя киевская квартира может быть представлена в следующем виде: о трёх комнатах, шести окнах и двух печах».
Обычно дома размещали в глубине усадьбы так, что с улицы был виден лишь торец с фронтоном и тремя окнами. Отсюда народное название — домик в три окна. Задняя комната могла стать гостиной, а средняя служить прихожей и называться передней. Крыльцо обычно пристраивалось к средней комнате, где располагались сени (прихожая), чулан (или каморка) и кухня. В задней комнате жили хозяева дома. Передняя служила гостиной (приёмной) или сдавалась внаём.
Подробное описание месячных квартир 1850-х годов оставил в своих записках один из студентов университета.
«Весь домик с маленькими окошечками, уставленными китайскими розами и геранью, с низкими дверями состоял из трёх комнат. В маленькой помещалась сама хозяйка со своей 15-летнею дочерью, хорошенькой синеглазой Сашей, игравшей роль и барышни и служанки для пожильцов , а передняя и третья, большая комната, выходившая окнами в садик, оставались пустыми. Я нанял большую комнату. /…/ С августа, когда съезжались студенты, все три комнаты бывали обыкновенно заняты. Тогда в передней за ширмой помещалась хозяйка со своей Сашей, а в двух других студенты. При наплыве желающих овладеть до каникул маленьким обиталищем дьячихи, она охотно перекочёвывала с дочкой в крохотную кухоньку сбоку передней, а переднюю занимали тоже студенты. Тогда и цены были дороже».
Описанный дом стоял в, так называемом, Латинском квартале на Большой Васильковской улице. Построенный чуть ли не в начале XIX века, он «наполовину ушёл в землю и покосился от старости», но в нем сохранились старинные вещи, доставшиеся когда-то хозяйке в приданое.
«Живо, как теперь, помню свою комнату: низкий потолок с поперечными балками, жёлтые стены, выкрашенные охрой /…/. неокрашенный деревянный пол. Старинная мебель: красного дерева диван с высокою стоячею спинкой и ясеневые, жёлтые твердые стулья, обитые линялым ситцем; перед диваном — ломберный стол, покрытый синею бумажной скатертью, пузатый комод с медными ручками у ящиков и кое-где возле замков уцелевшею медною инкрустациею. В углу — простая деревянная кровать, а на стене — большие часы с пожелтевшим от времени белым циферблатом, украшенным наверху синеватыми розами и со сломанною стрелкою, давно переставшие, за неспособностью, исполнять свою прямую обязанность и висевшие на покое, только как украшение и воспоминание прошлого. Всё это, должно быть, составляло фамильное наследие моей хозяйки , перешедшее к ней, вероятно, в приданое.
В других комнатах мебель была поплоше, попадалась зачастую простая деревянная, некрашеная, за исключением только большого образного киота красного дерева с множеством крестиков, цветов и привесок, заполнявшего весь угол возле хозяйской кровати, до потолка заложенной подушками в цветных ситцевых наволочках. Видно было, что занятая мною комната когда-то, во времена оны, составляла парадную, приёмную комнату. Во всём доме соблюдалась удивительная чистота и царствовала невозмутимая тишина».
С большой симпатией пишет о домиках в три окна Н . Ланская в своем романе «Лавры и терния». Во время Балканской войны 1877-1878 года, ее героиня работала в Киеве сестрой милосердия и, однажды, побывала в доме главного врача госпиталя, происходившего из разночинцев и жившего в начале Владимирской улицы. Этот визит открыл перед ней неповторимый мир старинной киевской усадьбы, с её живописными панорамами, открывающимися прямо со двора, и с поэтичными интерьерами небогато обставленных, но наполненных цветущими растениями комнат:
«Зеленые ставни, маленькое крылечко под навесом, большой цепной пёс в глубине двора, колодец в виде беседки, палисадник, окруженный частоколом, — все тут дышало какой-то мирной идиллией, напоминало уголок деревни среди шумного города. Казалось, что домик выхватили из какого-нибудь сельского пейзажа и для контраста с окружающим миром поставили на краю улицы, над самым обрывом, с которого открывался вид на целую огромную часть города, на волнообразную массу отлогих и остроконечных крыш, балконов, куполов церквей, высоких колоколен, на длинные линии прямых улиц, схожих сверху на каналы, на маленькие садики, казавшиеся темно-зелёными пятнами, и на ясную полосу реки с неподвижно стоящими у берега пароходами и снующими по всем направлениям маленькими быстрыми лодочками. Это была живая панорама, на которую нельзя было достаточно насмотреться. Серый домик приветливо открыл свою дверь, а в зале было как-то особенно светло от заходящего солнца, от светлых обоев, блестящего пола с дорожками и множеством цветов».
Цветы играли знаковую роль в мещанском интерьере. Они появились в начале XIX века вместе с эстампами, картинами и этажерками для книг, вытеснив киот с образами из красного угла передней — в спальню.
Это было время настоящей революции в области мещанского быта, когда многие горожане отреклись от дедовских обычаев и нравов и устремились к какой-то иной жизни. Внешне это проявлялось в том, что они стали обставлять свои жилища и одеваться по-новому, по-европейски, усваивали господские манеры, меньше ходили в церковь и больше развлекались. На Подоле растесывали низенькие оконца старых домов, вставляли в них широкие рамы с бемским (литым) стеклом. Стены оклеивали бумажными обоями. Лучины и каганцы (светильники) заменяли подсвечниками и лампами с матовым стеклом.
Наряду с традиционными мещанскими домами в три оконца стали строить более обширные жилища, имевшие вход с улицы. Комнаты различались по назначению. Как и в дворянских домах, здесь были гостиная (зала), столовая, детская, кабинет, спальня.
Из комнат выносили неподвижную мебель — полати и лавки, заменяя её европейскими стульями, креслами, диванами. Вместо сундуков для одежды появились платяные шкафы. Стены украшали гравюрами с видами городов, портретами царей и исторических деятелей.
Обновленный интерьер должен был подчеркнуть образованность хозяина дома, широту его интересов и успешность в делах. Обстановка иного мещанского дома на Подоле ничем не уступала дворянским жилищам того времени. /…/
Ломка старого быта не всегда приводила к желаемым результатам.
Богатые подольские купцы и зажиточные мещане имели деньги на убранство своих жилищ. Вскоре их дома преобразились настолько, что в них не стыдно было принимать гостей из высшего общества. Интерьеры встали, так сказать, в один ряд с интерьерами обычных дворянских и даже аристократических жилищ.
Но средние и бедные слои городского населения оказались в затруднительном положении. Они не покупали больше продукцию народных художественных промыслов, а дорогая модная утварь была им не по карману.
Так в Киеве, как и в других городах империи, появились многочисленные кустарные поделки, грубо имитирующие предметы дворянского быта. Они продавались на рынке по сходной цене и охотно раскупались теми, кто желал «прилично» обставить свое жилище, но не имел для этого достаточно средств.
Возникшую в первой половине XIX века мещанскую манеру декорирования жилых помещений позже назвали базарным или мещанским стилем. Для него характерны дешёвые, кое-как раскрашенные лубки, яркие искусственные цветы, аляповатые вышивки и пёстрые ткани, примитивные декоративные статуэтки, обычно выставляемые в окнах домов, дешёвая керамическая посуда, картины художников-самоучек, бумажные или фольговые иконки и т.п.
Некоторые украшения городского жилища имели совершенно чуждое дворянскому интерьеру идейно-просветительное значение. Мещане сохраняли любовь к говорящим вещам Барокко XVII-XVIII веков чуть ли не до конца XIX столетия. /…/
Копеечная роскошь мещанской обстановки вызывала насмешки образованных людей. Они любили посмеяться над тщеславием выскочек из среды разбогатевших подольских серков или мелких жуликов типа Голохвастова. Пышная бутафория домов не могла скрыть убожества вкусов богатого мещанства, его чисто практического подхода к жизни. Здесь все смешило интеллигентных людей: и расписная глиняная кошка-копилка на этажерке рядом с сочинениями Байрона или Пушкина, и буфет в гостиной, используемый для хранения запасов варенья, и обилие перстней на руках хозяина, и многое другое. /…/
В области культуры мещане не создали ничего самобытного и выдающегося. Они во всем подражали дворянам, но делали это довольно неуклюже. Их быт считался воплощением пошлости и безвкусицы.
Однако не следует забывать, что люди, официально приписанные к мещанскому сословию, были разные, и жили не одинаково. Разнилось и убранство их домов. Многое зависело от образованности хозяина дома, широты его интересов, художественного чутья.
Мещанский тип убранства, возникший некогда в домах ремесленного Подола, постепенно приобретал новые формы, особенно, в домах служащих Духовной академии, богатых купцов, часто ездивших по делам за границу, и чиновников, служивших в Губернском правлении, но снимавших квартиры на Подоле. Они облагораживали мещанский интерьер, придавали ему интеллигентный вид. И что бы ни говорили об ужасных нравах киевских фабричных, мастеровые (квалифицированные рабочие) Соломенки и Шулявки также нередко создавали своеобразные интерьеры. При этом они, как и интеллигенты, любили украшать их этнографическими вещами, т.е. произведениями народных художественных промыслов.
Старый киевский писатель Евген Кротевич, описывая в романе «Над Славутичем-Днепром » (1955) дома мастеровых с завода Гретера в районе Караваевых дач, подчеркивал скромную, но выразительную красоту их убранства. Ему нравилась продуманность каждой детали рабочего интерьера, любовное отношение к вещам, часть которых вышла из рук самих хозяев. Вот как выглядела, например, столовая в квартире заводского токаря:
«Посредине стоял круглый стол, накрытый самодельной вышитой скатертью. В правом углу темнел под настенными часами старый шкафчик для посуды. На шкафчике, на фоне белой стены, чётко вырисовывался в красной цветочнице букет золотисто-красных сухих бессмертников, выращенных, очевидно, в своем саду. Между двумя окнами, которые выходили на улицу, стояла этажерка с книгами и фотографическими портретами в самодельных резных рамках. Над этажеркой наклонился большой портрет Тараса Шевченко, покрытый рушниками. Под противоположной стеной стоял топчан, накрытый яркими полтавскими плахтами».
До сих пор мы говорили о жилищах людей более-менее состоятельных. Очевидно, следует сказать несколько слов и о домах, в которых поселилась безысходная нужда. Они составляли заметную часть застройки Подола, Оболони, Куренёвки и нередко определяли общий вид здешних улиц. Обитатели этих районов, как правило, не имели постоянного пристанища, живя то на одной, то на другой улице.
Город рос, а квартир на всех по-прежнему не хватало. Многие жили кое-как, теснясь всей семьей в одной комнате. Скученность населения наблюдалась во всех районах, кроме Липок. Если в среднем на одну комнату по всему городу приходилось два человека, то на окраинах, особенно на Лукьяновке и Куренёвке, где жил рабочий люд, в одной комнате могло жить по трое и более человек. (Для сравнения, — в Петербурге на одну комнату приходилось 1,7 чел., а в промышленном Берлине — 2,26 чел.).
«В киевских предместьях, — писал о данных переписи 1874 года ученый-статистик С. Завойко, — население размещается даже теснее Берлина — города промышленного, и в котором беднейшим классом уже возбуждается квартирный вопрос».
В Киеве такого вопроса, вроде бы, не существовало. По крайней мере, газеты о нём не писали. Да и сами горожане ничего страшного в такой скученности не видели. Мол, у нас все привыкли к тесноте и особого неудобства от неё не ощущают.
Ночлежками и дешёвыми квартирами для бедноты начальство не интересовалось. На киевское дно заглядывали лишь журналисты и писатели. Об ужасных трущобах Киева писал Николай Лесков, а после него — Максим Белинский, Александр Куприн, Константии Паустовский.
Ольга Шалацкая изобразила их в рассказе «Страница прошлого». Главный персонаж её рассказа, преуспевающий хирург Мумиев, разыскивает свою давнюю знакомую в дешёвых квартирах на Глухом (очевидно, — Глубочицком) переулке, и с удивлением наблюдает, в каких ужасных условиях приходится жить тем, кто не может снимать нормальную квартиру:
«С большим трудом, отыскав 14-ый номер, Мумиев вошел в растворенную настежь калитку большого запущенного двора с полуразвалившимися постройками. Усадьба эта напоминала собой разбойничье гнездо. Квартиры походили на западни, по-видимому, служили пристанищем д л я различного сброда, вроде дешевых ночлежек. /…/ Постучав в тускло освещённое оконце, они стали выжидать результата. Спустя немного времени дверь поддалась, и Мумиев со своим спутником вступил в прокопченную дымом комнату, полную женщин и детей. Некоторые улеглись на полатях и нарах, а кому не хватило места, — на полу. Другие, усевшись поближе к свету, чинили одежду, накладывая заплаты. Одна группа
мегер играла в засаленные карты. Воздух стоял удушливый, пропитанный миазмами. /…/»
Домиков в три окошка в Киеве уже не строят. Давно исчезли зелёные городские усадьбы. От старой застройки Подола осталось лишь два-три десятка обычных мещанских (не доходных) домов.
Своеобразие старого городского быта теперь никого не интересует. Исключение составляет, пожалуй, лишь организованный Дмитрием Шлёнским «Музей одной улицы» на Андреевском спуске. Его сотрудники собирают характерные предметы старинного и не очень давнего подольского быта.
И горожане охотно идут сюда. С любопытством разглядывают вещи, которые ещё недавно сами выбрасывали на помойку…
Источник: А. Макаров, «Стиль жизни, нравы и вкусы старого Киева» (изд-во «Скай Хорс», 2017 г.)
Last Updated on 14.09.2026 by iskova