Мотив без слов. Киевская повесть

Мотив без слов. Киевская повесть 

Глава 1. Дом

В том году октябрь выдался на редкость тёплым. Листва на Кудрявской только-только начала желтеть. Погода держалась солнечная, дожди обещали лишь к концу месяца. В такие дни удержать дома детвору не было никакой возможности. К вечеру улицу оглашал строгий многоголосый родительский крик:

— Сашка, домой!

— Андрей!

— Серёжа! Пора делать уроки!

— Наташа! Оля!

— Ходы сюды! — доносилось откуда-то сбоку, с характерным закарпатским напевом.

— Игорь! Игорь! Ты слышишь? Иди ужинать!

Последние слова принадлежали Ольге, маме Игоря. Мальчишки во дворе с готовностью подхватили её призыв:

— Игорь? Тебя мама зовёт!

Общими дружными усилиями поиски Игоря перекочевали в соседний двор. Вскоре оттуда донеслось заветное:

— Игорь уже идёт! Он на воротах! Сейчас доиграет — и мигом!

Было восемь вечера. Старая кухня на втором этаже обшарпанной пятиэтажки. За столом сидят мама Ольга и двое её сыновей. Старший — молодой инженер Егор. Он много работает и всегда приходит домой поздно. Младший — тот самый Игорь. Шестикласник, озорник и баламут. К тому же непоседливый и вечно неорганизованный, за что ему от мамы постоянно попадает.

— Уроки сделал?

Игорь быстро прожевал хлеб и виновато затараторил:

— Нет, мама. Понимаешь, у меня не получалось. А тут Колька пришёл, у них матч с соседскими ребятами, а Васька-вратарь заболел, ну, я и согласился постоять на воротах, а там…

— Помолчи! У меня от твоей трескотни голова трещит. Ну что мне с тобой делать! Девятый час! Скоро спать пора.

— Мам, ты не волнуйся. Я сейчас сяду — и всё получится. Язык и литературу я почти написал, осталась математика.

— «Почти» не в счёт. Знаю я твоё «почти». Егорушка, помоги брату с уроками, пожалуйста.

Егор молча кивнул, доедая котлету. Мама подошла к плите, налила ему компот, поставила на стол и ласково прижала его голову к себе, приглаживая непослушный вихор. Потом метнула строгий взгляд на Игоря.

— Сколько можно, Игорёк! Брат вечно делает за тебя уроки, а ему тоже надо отдохнуть после работы. Давай договоримся: делу время — потехе час. Хватит болтаться по дворам. Ты уже не маленький, пора взрослеть.

Окна домов вспыхивали огнями. Вечерний воздух густел. На город ложилась ночь.

* * *

Школьные годы пролетели быстрее ветра в поле. В год окончания школы Игорь успешно сдал вступительные экзамены на истфак киевского пединститута. Перед учёбой, в августе, весь их курс по традиции отправили «на картошку» в один из колхозов Киевщины. 

Август — месяц урожая, поэтому, собирая морковь и свёклу, новоиспечённый студент умудрялся регулярно привозить домой пригородной электричкой полные рюкзаки яблок, груш, слив, абрикосов. Не забывал он также прихватить с соседних колхозных полей баклажаны, помидоры, цветную капусту, чеснок и сахарную кукурузу. Наносил столько, что самим не съесть. Даже соседям часть отдали.

Весёлое то было время.

У его брата Егора дела в те времена шли не самым лучшим образом. Предприятие, на котором он проработал почти семь лет, закрылось. Вскоре, однако, ему удалось устроиться в одно коммерческое научно-производственное объединение, и даже по своему профилю, правда, не на инженерную должность.

Игорь учился хорошо, даже получал повышенную стипендию, которой хватало лишь на проезд, учебники да комплексные обеды в студенческой столовой. Так что основное финансовое бремя по-прежнему ложилось на плечи Егора и Ольги. Времена были непростые, но они не унывали, жили дружно.

— Ничего, Игорёк, — приговаривала мама. — Сперва подучишься, а там и на работу устроишься. А мы с Егорушкой, чем можем, подсобим.

* * *

Прошло два года.

Киев жил ожиданием перемен. Стены домов обрастали листовками, дворы — разговорами, а воздух был словно пропитан тревожным предчувствием. Казалось, даже старые каштаны прислушиваются к этим голосам, пытаясь понять, куда всё это приведёт.

К тому времени Игорь уже заканчивал третий курс. Учёба давалась ему легко, но всё чаще он понимал: самое важное происходит уже не в аудиториях. За стенами института собирались студенты, спорили, писали обращения, говорили о свободе, о будущем, о праве быть услышанными. Игорь не был зачинщиком, но незаметно для самого себя оказался в самой гуще этих событий. Он помогал организовывать собрания, убеждал сомневающихся, горячо спорил и всё сильнее ощущал свою причастность — не столько к политике, сколько к самому времени, которое, как ему тогда казалось, требовало и его голоса.

Однажды его задержали, когда он расклеивал листовки у двери деканата. Всё произошло почти буднично: протокол, подписи, заседание комиссии, приказ об отчислении. Мать плакала. Егор молчал. Игорь держался внешне спокойно, но внутри что-то оборвалось — словно вместе со студенческим билетом у него отняли и будущее.

Однако время оказалось сильнее обстоятельств. Полгода спустя в институте сменилось руководство, и Игоря пригласили вернуться. Он быстро закрыл академическую задолженность и вернулся в свою группу. Эта история не сломила его. Напротив, она лишь укрепила убеждение, что за своё место в жизни нужно бороться до конца, что настойчивость и вера в свою правоту рано или поздно приносят плоды.

Вскоре его пригласили продолжить обучение на кафедре истории Украины Киевского университета. Это был шанс, о котором он ещё недавно и мечтать не мог. Затем последовали аспирантура, первые научные публикации, преподавательская деятельность. Игорь работал до изнеможения, зачитывался до неистовства, писал по ночам, днём вёл занятия и всё отчётливее чувствовал, что наконец нашёл своё призвание — среди книг, архивов и истории, которая теперь стала делом его жизни.

Мать радовалась каждому его успеху, будто сдавала экзамены вместе с ним. Егор же почти никогда не говорил лишнего. Не осуждал, но и не хвалил. Игорю этого неожиданно не хватало. Он ловил себя на том, что больше всего ждёт именно братова одобрения, хотя сам ни за что не признался бы никому.

Тот вечер, когда его отчислили, запомнился надолго: на семейном «кухонном совете», где Игорь держался внешне воинственно, а внутри был совершенно опустошён и подавлен, на просьбу матери высказаться обычно немногословный Егор произнёс речь, больно задевшую брата за живое:

— Мне трудно оценивать твой поступок, Игорь. Знаю, тебе сейчас станет не по себе от того, что я скажу. Но сказать надо, хотя бы раз. Я учился в другое время и, как теперь понимаю, относился к учёбе совсем иначе. Помимо знаний, мне уже тогда приходилось постоянно думать, как заработать на хлеб. Помощи ждать было неоткуда. Поэтому я всегда держался подальше от всяких там комитетов и собраний. Пока другие спорили, надрывали глотки и митинговали, я каждое лето ездил в стройотряде — не для романтики, а ради заработка, чтобы было на что жить. Здесь каждый сам выбирает свой путь. А ты что скажешь, ма?

Ольга печально покачала головой.

— Ох, Егорушка… Не то ты говоришь, не то. Скоро страсти в институте улягутся, и ты, Игорёк, вернёшься доучиваться. А пока поработай — себе же на пользу. И запомни одно, сынок: я тобой всегда буду гордиться, что бы там ни было. Отчислили — ну и что. Не конец света.

— Спасибо, мама. — Игорь крепко обнял её и поцеловал. Потом повернулся к Егору. — И тебе спасибо, брат… за наставления. Век буду помнить.

Егор внимательно посмотрел сначала на мать, потом на брата. Тот опустил голову, делая вид, будто занят остывшим супом.

Повисла напряжённая тишина.

— Жаль, что ты меня не понял, — наконец тихо произнёс Егор.

— Почему же? — спокойно возразил Игорь. — Я всё прекрасно понял. За то и благодарствую.

Егор вздохнул.

— Как знаешь.

Предчувствуя неладное, вмешалась Ольга:

— Не ссорьтесь, дети. А ты прекрати, Егор. Ты, как-никак, старший.

Егор только кивнул, глядя рассеянно в окно.

— Ладно, мам, — сказал Игорь с заметным усилием, тщетно пытаясь скрыть обиду. — Жизнь покажет, за кем из нас правда.

Снова наступила тишина. Ольга посмотрела на руки сыновей, лежавшие на старом кухонном столе, потом — на потёртую клеёнку, немого свидетеля всей их жизни. Пальцы её на миг сжали край скатерти и тут же разжались — она поднялась и молча стала убирать со стола.

За окнами незаметно вступала в свои права зима. На Кудрявском спуске ложился первый снег, мягко приглушая шаги редких прохожих и привычный гомон старого двора. Где-то внизу, с Подола, доносился глухой гул трамвая. Город словно затаил дыхание перед долгими холодами.

Глава 2. Перемены. Разрыв

Май снова пришёл в Киев и на Кудрявце так, словно в мире ничего не изменилось. За несколько тёплых дней старые липы и каштаны разом оделись молодой листвой, и двор, ещё недавно серый и прозрачный после зимы, утонул в густой, почти осязаемой зелени. По утрам воздух наполнялся запахом цветущих садов, днём солнце дробилось в листве, а к вечеру над тихими улицами, где-то за горизонтом, медленно оседала золотистая дымка. Город торопился прожить короткую киевскую весну, не подозревая, что человеческие судьбы никогда не совпадают с природным календарём.

В тот день Игорь вернулся домой поздно, с аккуратной папкой, на которой тиснёными буквами было выведено: «КМДА». Будто только что вышел с важного заседания. На самом деле в папке лежало предложение, от которого он уже не собирался отказываться. Отец бывшего одноклассника — заметная фигура в городском совете — предложил Игорю вакантное место в отделе культуры. Работа была не научная и совсем не творческая, зато, как тот выразился, «непыльная и хлебная»: деньги, положение, заграничные командировки. Игорь попросил время на раздумья, хотя для себя всё решил ещё в коридоре приёмной.

На семейном «кухонном совете» Игорь изложил суть дела и своё решение ровным, будто заученным голосом.

Ольга слушала молча и лишь однажды тихо сказала:

— Тебе виднее, сынок.

Игорь повернулся к брату:

— А ты что скажешь?

Егор вздохнул и отложил вилку.

— Ты всё время говорил о принципах. И что же? Теперь променял их на загранкомандировки?

— Время изменилось, — ответил Игорь чуть быстрее, чем следовало. — Одной наукой сыт не будешь. В науке, брат, как на фронте: пробиться наверх можно, но сложно — будь ты хоть семи пядей во лбу и таланта безумца. Так почему не попробовать применить свои силы и знания там, где можно вернее, а главное быстрее достичь результата? Работать теперь надо там, где можно что-то изменить… да и себе какую-то копеечку, конечно, заработать.

— Никогда не думал, что история — это только способ заработать. Впрочем, может, ты в чём-то и прав. Настоящие учёные науку на бублик с маком не разменивают.

Игорь вспыхнул:

— Что ты понимаешь в науке? Сам не знаешь, что талдычишь. Просидел всю жизнь в своём курятнике за гроши — и туда же, учить меня. Просто завидуешь, вот что! Своей жизни нет — вот и лезешь в мою.

Егор промолчал. Ольга посмотрела на Игоря.

Он и сам чувствовал, что наговорил лишнего, но остановиться уже не мог.

— Что молчишь? Думаешь, прав? У нас с тобой отцы разные: твой — калужский, мой — с Черкасщины. У них ничего общего — откуда у нас возьмётся? Всё у тебя просто: помирить, объяснить, договориться. Сиволапая какая-то логика. Будто любую проблему можно заболтать правильными словами. Думаешь, если был мне взаместо отца, то теперь имеешь право указывать, как жить?

Повисла гнетущая тишина.

Ольга сидела неподвижно, смотрела перед собой и молчала. Лишь пальцы, машинально теребившие край скатерти, выдавали её внутреннюю тоску и нарастающее отчаяние.

Егор посмотрел на брата так, будто видел его впервые в жизни. Не с гневом или упрёком — с усталой отчуждённостью.

Игорь тяжело, сипло дышал. Гнев постепенно улетучивался, уступая место стыду и подступавшему к горлу комку. Он ещё не был внутренне готов признать это, но уже инстинктивно осознал: случилось непоправимое.

Остаток вечера прошёл в молчании.

За окнами медленно угасал майский день. Последняя полоска заката ещё тлела где-то над Подолом, но над Кудрявцем небо уже стало густым и тёмным. Деревья стояли неподвижно, будто прислушиваясь к домам. И только вдалеке, где-то со стороны Лукьяновки, один за другим заходились лаем собаки. Их лай, местами срывавшийся на визг, ещё долго тревожил ночь, пока всё наконец не стихло.

Глава 3. Егор и город

Лето незаметно вступило в свои права. Кудрявец утонул в густой зелени. Старые дома все разом исчезли в зарослях кустарников, скрыв верхние этажи за кронами лип, клёнов и каштанов. По утрам солнце ложилось на выщербленные тротуары широкими золотыми полосами, днём двор звенел детскими голосами и стуком распахнутых окон, а к вечеру нагретые за день стены медленно отдавали тепло, смешивая запах старого кирпича с ароматом сирени и молодой листвы. Казалось, город терпеливо переживал ещё одно лето своей долгой жизни, не замечая маленьких человеческих драм, разыгрывавшихся за его окнами.

Дом на Кудрявской опустел — Игорь съехал. Его новый покровитель всё устроил: небольшая служебная квартирка на Куреневке досталась Игорю едва ли не раньше, чем он успел подать заявление о приёме на работу. 

Егор весь день просидел на работе, будто нарочно задержался допоздна, чтобы не видеть всех этих сборов и не присутствовать при прощании Игоря с матерью. Но больше всего он не хотел встречаться с братом, с которым не разговаривал со дня их майской ссоры.

После ужина он вышел из дома пройтись в сторону Кудрявского спуска, подышать воздухом. В этот вечер он выбрал не совсем обычный для себя маршрут: не вверх по улице и не вниз на Подол, где ходят трамваи, а намеренно взял немного в сторону — туда, где заканчивался асфальт и улица переходила в извилистую грунтовку. Дальше тянулся холмистый пустырь, круто уходивший на гору, сплошь заросший бурьяном и одичавшей сиренью. Он помнил с детства здесь каждую тропинку. Это были его самые любимые заповедные места, где он с ребятами гонял на велосипеде, рыл в горе «пещеры», строил шалаши, катался на санках и лыжах, качался на «тарзанках» и грелся у костра.

Наверху, у самого края обрыва, откуда открывался сказочный вид на крыши Подола и солнечную гладь Днепра, Егор вдруг услышал тихий свист. Он остановился, прислушиваясь. Кто-то насвистывал простую, тягучую мелодию — до боли знакомую, из того далёкого детства, когда мир ещё казался таким юным и беззаботным. Этот ускользающий, полузабытый мотив всплывал из закоулков памяти и тут же странным образом рассеивался, растворяясь в пьянящих запахах тёплой травы и полевых цветов. И в этой зыбкой гармонии звуков и запахов его пронзило странное, острое чувство — будто он прикоснулся к чему-то бесконечно родному, но давно и безвозвратно утерянному.

Егор ускорил шаг. Извилистая, поросшая травой и кустарником тропинка вскоре вывела его на вершину холма.

Там на раскладном табурете сидел старик в вылинявшей штормовке. Перед ним стоял импровизированный мольберт, слепленный из фанеры и штакетника. Он был так занят своим этюдом, что даже не обернулся на звук шагов Егора.

— Не загораживай, — сказал он, не отрываясь от холста. — Мне нужен свет, а не твоя тень.

Егор отступил на шаг.

— Извините.

— То-то же. — Старик прищурился на закат, сделал аккуратный мазок кистью. — Чего пришёл? Тут не парк культуры, скамеек нет.

— Просто гулял.

— Гулял он. — Старик хмыкнул, не оборачиваясь. — Люди на эту гору просто так не ходят. Либо от кого-то бегут, либо чего-то ищут.

Егор промолчал. Старик наконец оглянулся, окинув его быстрым, цепким взглядом — не сочувственным, а скорее оценивающим.

— Чего смурной? Неприятности? Кто ж слоняется с таким настроением?

Егор застыл в нерешительности, переводя робкий взгляд то на старика, то на холст.

— Ладно, не хочешь — не говори. Мне всё равно. — Он снова повернулся к холсту.

— Красивый рисунок.

— Это этюд, умник. Заруби себе на носу: нельзя хвалить работу, пока она не закончена. Ясно?

— Ясно.

— То-то.

Егор вдруг почувствовал странную симпатию к этому ворчливому старику.

— Давно вы здесь?

Старик хмыкнул:

— Да как сказать. Это с какой стороны посмотреть. Чёрт бы его побрал… Я тут, дай бог памяти… уже лет пятнадцать, может. Как распогодится — так и прихожу. Закат здесь — другого такого во всём городе не сыщешь.

— Вот те раз! Пятнадцать лет? На то же самое место?

— А что тебя удивляет? Зачем менять? Оно каждый раз выглядит по-новому. Погода, свет, природа… всё меняется. — Старик кивнул на небо, где полоса заката уже наливалась тяжёлым медным цветом. — Ты гляди, вон сегодня какое. Вчера было другое. Завтра опять другое будет. Люди почему-то думают: раз место одно, то и картины одинаковые. Несмышлёныши! Моне, слыхал про такого? Клодом его звали. Так тот кучу лет один мостик в своём саду рисовал. И хоть бы что — каждый раз заново.

— Ну, понятное дело, — согласился Егор. — Мостик-то, наверное, менялся.

Старик сердито фыркнул:

— Что ты понимаешь в живописи, умник! — Он снова взялся за кисть и буркнул уже себе под нос: — Мостик он менялся… Тоже мне.

Он снова начал насвистывать — тот же мотив, урывками, сбивчиво.

Егор не обиделся:

— Что это вы напеваете?

Старик пожал плечами:

— А чёрт его знает. Привязалось где-то, всё не отпускает. — Он бросил короткий взгляд на Егора. — Знаешь мотив?

— Вроде знаю. Только не могу вспомнить, откуда.

— Вот и я не могу. — Старик усмехнулся, будто это его забавляло. — Полвека, наверное, в голове сидит. Слова давно забыл, а может, и вовсе не знал. Мотив остался. Нагадай козі смерть — вона й мекатиме, аж поки здохне.

Он замолчал, разглядывая свой холст — небрежный, почти детский набросок очертаний крыш и купола, — потом, не глядя, полез в потрёпанную холщовую сумку у ног, вытащил оттуда огрызок цветного карандаша, ещё немного порылся — и достал мятый блокнот для эскизов.

— На. — Он небрежно протянул всё это Егору. Тот смутился.

— Зачем? Не нужно.

— Я не спрашиваю, нужно тебе или нет. — Старик наконец посмотрел ему в глаза, и взгляд был совсем не добрый, скорее раздражённый. — Сядь и порисуй. Хуже не станет.

— Да я не умею.

— А кто умеет? — Старик фыркнул. — Я вон полвека малюю, но никогда и в мыслях не имел бросать это дело. А если хорошенько подумать, то никто не умеет. Зато кого ни спроси — кругом одни художники, гении человечества! Дело нехитрое: надо только попробовать да фантазию разбудить. Ты в школе на рисовании что делал? Домик, солнышко, птичку на дереве? Вспомнил? То-то. Вот садись и малюй. Никто оценок здесь ставить не будет.

Егор нерешительно взял блокнот и огрызок карандаша.

— Садись давай, — буркнул старик, кивнув на плоский камень рядом с собой. — Не стой над душой.

Егор сел. Раскрыл блокнот и с удивлением обнаружил исписанные страницы: блокнот был наполовину заполнен рисунками, к тому же разными по стилю. Листая страницы, он видел местами аккуратные линии, кое-где торопливые каракули. Все рисунки были подписаны разными именами. Значит, не он здесь первый, решил Егор. Это ничего, так даже лучше. Это открытие прибавило ему уверенности. Он отыскал чистый лист и поднёс ко рту карандаш, задумчиво глядя прямо перед собой, соображая, с чего бы начать.

Внизу, за пустырём, зажигались первые окна.

Старик отвернулся и погрузился в работу, насвистывая свой незаконченный мотив, обрывавшийся на одном и том же месте. Егор перестал для него существовать.

Егор просидел минут пять не шелохнувшись, потом глубоко вздохнул и провёл первую линию — неуверенную, кривую, обозначившую край дальней крыши. Карандаш царапал бумагу. Мало-помалу он незаметно для себя увлёкся и втянулся в работу. Мир вокруг исчез — были только бумага, карандаш да неясные огни окон вдали. Когда он закончил свой рисунок, холм уже давно затянули глубокие сумерки.

Старик стал собирать мольберт — неторопливо, почти не глядя, привычным жестом.

Егор окинул свой набросок долгим, пытливым взглядом. Кривая линия крыши, косо уходящий конёк, наскоро заштрихованное небо — ничего особенного. Даже показывать неловко. Он молча вырвал лист из блокнота, машинально сложил его и уже хотел убрать в карман.

— Погоди. — Старик протянул руку. — Дай-ка сюда.

Егор вопросительно посмотрел на него, но рисунок отдал.

— Зачем вам?

— Надо, значит надо. — Старик сердито расправил сложенный пополам листок. — Перевидал я таких. Ты его сегодня выбросишь, а через неделю и не вспомнишь, что вообще рисовал. А я старый — мне память подкармливать надо.

Он долго молчал. Внимательно рассматривал рисунок. Его внимательный взгляд медленно скользил с крыши на небо, потом на дальние дома. Иногда он чуть прищуривался, будто сверял увиденное с чем-то, известным только ему одному.

— Ну… — наконец сказал он. — Дом стоит крепко. Это уже хорошо.

Егор смущённо улыбнулся:

— И только?

— Только ты его не увидел.

— В каком смысле?

Старик ткнул ногтем в рисунок:

— Ты крышу нарисовал. Конёк. Окна где-то наметил… Всё честно. А вечер куда дел?

Егор растерянно посмотрел сначала на листок, потом на склон, залитый тёплым вечерним светом:

— Не понимаю…

— И понимать нечего. — Старик пожал плечами. — Все сначала рисуют предметы. Дом, дерево, облако… Потом начинают замечать, что между ними тоже кое-что есть.

— Что именно?

— Воздух.

Он ненадолго замолчал.

— Свет.

Снова пауза.

— Тишина.

Старик поднял глаза на Егора.

— Вот ты сейчас сюда зачем пришёл?

— Не знаю…

— А рисунок должен знать.

Егор молчал, размышляя над его словами. Старик продолжал  внимательно разглядывать рисунок:

— Рука ещё не слушается. Но это пустяки, научится. Да и глаз тоже. Если не лентяй, конечно. Хуже другое.

— Что именно?

— Ты рисуешь только то, что знаешь. А надо — то, что видишь. — Он вдруг усмехнулся. — Впрочем… смотреть ты, кажется, уже начинаешь. Иначе сюда бы не забрёл… Погоди… Э, а где автограф?

— Простите? — робко переспросил Егор.

— Ставь подпись. Рисунку автор нужен. — Он протянул листок, глядя строго. — Ну-ка, живо подписывай!

Егор пожал плечами, взял карандаш и вывел своё имя. Старик довольно хмыкнул, взял лист, аккуратно разгладил уголок и сунул его в холщовую сумку, между кистями и другими художественными принадлежностями. Егор молча наблюдал за ним, чувствуя себя в роли ученика, как в детстве.

— Приходи, если будет охота, — бросил он, взваливая мольберт на плечо. — Я тут, почитай, почти каждый вечер бываю. Тебя как звать?

— Егор. А вас как?

— Семён Кузьмич. Можно просто Кузьмич.

— Очень приятно.

— Ты погоди расшаркиваться, — проворчал старик, закрывая сумку. — Запомни одну вещь. Рисовать — дело нехитрое. Любого можно научить. А вот смотреть — этому почти никто не учится. Так что учись, мил человек. Может, тогда и выйдет толк с рисунком. Ежели не передумаешь.

— Не слишком ли поздно начинать?

— Никогда не поздно. Пока глаз видит — не поздно. Глаз подводит — на то есть внутренний глаз ему в подмогу. Поздно — это когда смотреть не хочется. Так что решай. Ну всё, малец, бывай.

Он резко повернулся и стал спускаться по тропинке, не оборачиваясь, продолжая насвистывать свой любимый мотив, вечно оборванный на одной и той же ноте.

Ночь мягко опустилась на Кудрявец. Лёгкий летний ветерок бежал по склону, вороша сухую траву и унося с собой остатки дневного тепла. Молодой месяц бросал тонкую, едва заметную острую тень на старую тропинку. На какой-то миг среди тёмных, спутанных ветвей у края пустыря Егору почудился острый абрис то ли конька крыши, то ли купола — там, где отродясь ничего не было; он крепко зажмурился, и видение растаяло, оставив после себя лишь спутанные силуэты старых деревьев.

Внизу, на Подоле, окна домов тускло мерцали жёлтыми пятнами, вдали, в узкой полоске Днепра, угадывалось отражение звёзд — казалось, сам город отвечал небесам своим тихим, мерцающим светом.

 

Глава 4. Игорь и город

У Игоря жизнь складывалась хорошо. Всё шло так, как он хотел изначально — или даже лучше. Работа в мэрии была нелёгкая, но непыльная: больших интеллектуальных усилий не требовала, зато приносила выгоду, несоизмеримо большую, чем наука.

Его продвижение по карьерной лестнице можно было назвать стремительным, а в глазах многих — даже головокружительным. От мелкой сошки до заместителя начальника управления он дошёл за какие-нибудь пять-шесть лет — такое далеко не каждому удаётся. И дело вовсе не в особых талантах или удаче. Все эти годы его вела «рука провидения» в лице высокого покровителя — отца его школьного приятеля. И хотя тот уже года два как вышел на заслуженный отдых, он не забывал вовремя дёргать за нужные ниточки, толкая «через тернии — к звёздам» Игоря и собственного сына. Последний, придя на работу в мэрию на пару лет позже, всё же успел занять вакантное место начальника управления, предусмотрительно отдав кресло заместителя своему человеку — так сказать, «правой руке», то есть, Игорю.

Поначалу страшно угнетала ежедневная рутина. Игорю претило решительно всё: необходимость ежедневно ходить на работу, жечь свечу с обоих концов, засиживаясь до петухов невесть зачем, причитания недовольного всем начальства, бесконечные телефонные звонки, скучные совещания, глупые конференции, тусклые планёрки, примитивные культмассовые мероприятия для невзыскательных вкусов «широких масс», продвижение по звонку никчёмных артистов и прочих деятелей околовсяческих искусств, составление списков лауреатов «премии Дарвина за лояльность» — жаргонное словечко, разумеется, не для прессы, и ещё куча другой чепухи.

Одним из первых важных уроков, усвоенных Игорем на новом месте, было максимально сдержанное, настороженное отношение  к любым новым идеям. «Инициатива наказуема» — по такому неписаному правилу жили все его новые коллеги. Если у кого-то в кои веки появлялась интересная мысль сотворить что-нибудь этакое, интеллектуальное, её тут же безжалостно топтали в зародыше — любимое словечко начальника — то есть, на раннем этапе её обсуждения. Суть всех вердиктов оставалась неизменной: «это не подходит», «слишком заумно», «недоработано», «публика не примет», «надо ещё всё хорошенько обдумать — и тогда, может в следующем году…» — и так далее, и всё в том же духе.

Жизнь по графику, с постоянным тиканьем часов в голове, зовущих на завтрак, обед и ужин. А в промежутках — работа, работа, сплошной театр производительности…

С другой стороны, служба в горсовете приносила немало льгот, привилегий и бонусов. Приличная зарплата, зарубежные командировки для «обмена опытом», возможность получить даром (или почти даром) то, о чём другие могли только мечтать: дешёвое жильё, правильно растаможенную машину, дармовой земельный участок в элитном посёлке… Да мало ли возможностей у чиновника, который верой и правдой служит системе! Пристегнул ремень — и вперёд! Если вовремя не ухватить лакомый кусок, его непременно ухватит кто-нибудь другой. Таков закон чиновничьей доли.

За время службы в мэрии он успел обзавестись просторной квартирой в престижном доме в центре города, построить дачу в элитном коттеджном посёлке под Киевом, удачно жениться и воспитывать двух резвых мальчишек-дошкольников.

Все эти годы Игорю не давала покоя одна мысль: правильно ли он тогда поступил, сменив кафедру на чиновничий костюм? Был ли уход из науки действительно новым этапом развития личности, открывавшим новые горизонты, как он с жаром доказывал матери и брату на «кухонном совете», или всё же самопредательством, погоней за лёгкой наживой, сытой жизнью и статусом, о которых говорил Егор — всё тот же Акакий Акакиевич, только малость прибарахлённый? Игорь так и не удосужился дать себе честный ответ.

Где-то глубоко в душе он признавал правоту Егора и иногда корил себя за прежнюю горячность и поспешность. С другой стороны, сытая, беззаботная жизнь порядком перекроила его мировоззрение: она, как казалось Игорю, раздвинула не только материальные, но и духовные границы, освободив внутреннее пространство. Те самые «новые горизонты», о которых он толковал тогда на «кухонном совете», — разве что в более развёрнутом виде.

И вот теперь он, чиновник средней руки, живёт лучше иного академика. А если кто-нибудь упрекнёт его — мол, «псевдоучёный», «приспособленец» или «карьерист», — всегда можно найти подходящий пример, когда профессиональные учёные достигали заоблачных высот на государственной службе, возглавляя министерство или даже президентскую администрацию. Для них работа в госаппарате не стала помехой академической карьере, скорее — мощным трамплином. И никому в голову не придёт называть их псевдоучёными — ни в лицо, ни за глаза.

Но порой горькие мысли обступали, подтачивая всё изнутри. Не было ему покоя: старые рубцы снова ныли — особенно после водки, которой в его жизни, чего греха таить, становилось всё больше.

В тот вечер муки сомнения снова налегли на него. Засели в голове так прочно, что от них было не избавиться.

Сумерки сгущались. Позади остался день с плотным рабочим графиком, впереди, как всегда, маячила череда протокольных мероприятий. Он успел побывать на трёх фуршетах. К концу третьего он уже с трудом припоминал, что было на первом. Виновата водка. На сердце груз, а в голове туман.

Первый приём давали в честь гастролей рок-группы — шведов или норвежцев. Группа была так себе, зато фуршет получился просто чудесный — в новом ресторане на крыше небоскрёба, откуда открывался дивный вид на вечерний Киев. Было шумно, пьяно, весело. Был и начальник. Тут, как на грех, Игорь решился напомнить ему о предложении, которое вынашивал уже давно.

— Дмитрий Олегович, хотел с вами поговорить.

— Погоди, Игорь, вот потанцую с этой барышней, тогда и поговорим.

Игорю пришлось ждать значительно дольше, потому что шефу захотелось станцевать с несколькими дамами. И с каждой из них после танца он пил на брудершафт. Наконец музыку выключили, и он засеменил к коллеге нетвёрдой походкой.

— Теперь говори.

— Дмитрий Олегович, а что, если нам всё-таки замахнуться на что-то посерьёзнее? — начал горячо Игорь, подавая ему бокал. — Чеховскую «Чайку», скажем. Или «Щелкунчика» под Новый год — балет-то детский, беспроигрышный.

Тот рассеянно кивнул, глядя куда-то в сторону:

— Неплохая идея. Надо подумать.

— Вы уже третий месяц думаете.

Начальник вздохнул, огляделся и, понизив голос, хлопнул Игоря по плечу — по-дружески, но снисходительно, как объясняют очевидное ребёнку:

— Слушай, ну ты же сам должен понимать, что можно, а что нельзя. Я тебе честно скажу — я даже не рассматривал твою бумажку всерьёз.

— Да почему? Я же говорил — Минкульт тут совершенно ни при чём, можно провести в муниципальном зале, без согласований…

— Ой, да брось, — начальник поморщился, будто от кислого. — Не взваливай ты себе лишней головной боли. Сейчас не до экспериментов. Здесь, дорогой мой, действуют совсем другие правила. Не надо изобретать велосипед — есть вещи, которые лучше просто обходить десятой дорогой. Оглянись вокруг: кому сегодня нужны эти твои высокие материи да заученные до дыр классики? Публика не поймёт, проходимцы-активисты поднимут шум, а нам с тобой контрольные инстанции шею намылят да к позорному столбу прикуют. Даже не спросят, чья была дурацкая идея. Так что окститесь, панове.

— Ладно, а если поставить спектакль на украинском? Чехова же переводили… Всемирно известный классик…

— Ещё хуже, — начальник криво усмехнулся. — Сразу скажут: профанация. Не классики, а языка. Тут, брат, политика, а не культура. А всемирно известных, да ещё и классиков — два вагона с тележкой, незачем их выискивать как блох за бугром. Возьмись лучше за Шекспира — это как безопасный секс. За его «Гамлета» из нас омлета не сделают.

— Ну, а если Гоголя — как компромисс? Он же наш.

— А зачем? Кто его будет смотреть?

— То есть как это «кто»? Публика, почитатели. Есть же украинский перевод… Один мой знакомый режиссёр говорил, что у них в театре где-то в закутке до сих пор лежат старые декорации к спектаклю «Ночь перед Рождеством».

— Какая публика? Какие почитатели? Где они? Это что, идея твоего режиссёра? Не мели чепухи. Говорю тебе: никакой политики. Заруби себе на носу. Это табу. Будет как в той поговорке: не знала баба хлопоту — купила порося. А твоему режиссёру лучше помалкивать, а декорации пусть выбросит на помойку — там им сегодня самое место. От греха подальше.

— И всё же, как быть со зрителями? — не удержался Игорь.

Начальник на мгновение застыл, глядя на него с неприкрытым изумлением и, как показалось Игорю, даже с сочувствием — как смотрят на больного в бреду. Потом тяжело вздохнул:

— Заладил! Какие зрители, Игорёк? Ты в своём уме? Запомни раз и навсегда: публику и вкусы формируем мы. Что дадим — то и будут лопать и не подавятся. Мы с тобой несем почётную вахту на передовой культурного фронта. Мы — острие культмассового копья. Формируем спрос, вкусы, публику, кумиров и фан-клубы. Фуга, волчок, хор, хорал, конкурс песни, танца, рисунка — что по радио, что по телевизору — кто всем этим руководит? Мы. Так что не городи чепуху и не строй из себя невинного агнца, будто не в курсе. За работу — бонус, за ошибку — улица, ещё и палкой по кумполу дадут. За нечаянно бьют отчаянно. Усвоил?

Игорь почувствовал, как внутри всё сжимается от горького стыда за собственную минутную слабость.

— Усвоил, пан начальник. — Игорь произнёс это глухим тоном, пряча всю горечь и разочарование за кроткой, иронической улыбкой. — Вы мне открыли глаза. Я был заблудшей овцой, отбившейся от стада, но теперь я снова в строю. Всё предельно ясно. Слушаю и повинуюсь. Будем и впредь ставить грошовые оперы «Сад божественных песен», балеты «Гайдамаки» и рок-концерты «Мертві бджоли не гудуть».

— Вот это молодец. Show must go on. Теперь вижу — пришёл в себя. Итак, продолжаем дальше морочить голову публике и пускать пыль в глаза начальству. Всё просто. Это ничего, что тебя немного занесло, — всё это пустяки. Главное, держи себя в руках при начальстве — остальное приложится. Не боги горшки лепили. Меня, балбеса, отец до сих пор всему учит. Бывает, и за чуб дёрнет, и затрещину влепит.

С мудрой улыбкой и широким покровительственным жестом он потрепал Игоря за лацкан, на ходу поворачиваясь к другому гостю. На этом разговор сошёл на нет.

Следующий приём давали в честь завершения международной конференции по истории Центральной Европы — той самой, куда несколько лет назад Игорь мог бы попасть сам, если бы всё в его жизни сложилось иначе.

Там он и столкнулся с Павлом — своим бывшим однокурсником, с которым когда-то грыз гранит науки. Павел почти не изменился, разве что немного ссутулился и поседел на висках; костюм сидел мешковато; на щеках — двухдневная щетина.

— Игорь! Вот это встреча! — Павел искренне обрадовался, крепко стиснул ему руку. — Ты как здесь? А, ну да, ты же теперь по этой части.

— По этой части, — согласился Игорь, чувствуя в собственном голосе неприятную натянутость. — А ты, смотрю, всё там же. Добился своего — вон, международная конференция, доклад, наверное?

— Пленарный, — не без гордости, но немного устало уточнил Павел. — Три года собирал материал. Тяжело, конечно, гранты эти, отчётность… Одни мытарства, если честно. Но знаешь… оно того стоит.

Они постояли немного, вспоминая общих знакомых: кто где, кто защитился, кто уехал. Разговор шёл легко, пока Павел вдруг не спросил — просто так, как о погоде:

— А ты как вообще… счастлив?

Игорь на мгновение растерялся, не сразу поняв, что ответить на вопрос, который ему, кажется, никто прямо не задавал уже много лет. Привычный защитный панцирь треснул, и оттуда полезла разная канцелярская ложь.

— Ну, знаешь, работа довольно интересная, разноплановая. Приобретаю большой административный опыт. Да и вообще, сейчас сложное время, требует быть гибким, приспосабливаться…

Павел слушал внимательно, не перебивая. Игорь чувствовал себя всё более не в своей тарелке, когда вдруг замолчал на полуслове.

— Рад, что у тебя всё хорошо, — сказал Павел бодрым, весёлым тоном, чтобы поддержать бывшего товарища, и поднял бокал: — За науку! — а потом тише, по-украински: — Нехай проблеми та незгоди не роблять нам в житті погоди.

Тут его окликнули другие участники конференции, он извинился и отошёл. Игорь остался стоять с бокалом в руке, прокручивая в голове их разговор.

Какой из трёх фуршетов был последним — он уже не мог припомнить. В какой-то момент, нервно блуждая между искрящимися бокалами и размытыми лицами, вечер потерял чёткие очертания.

Домой возвращался пешком. Хотелось свежего воздуха, но легче всё равно не становилось. Октябрь выдался сырой, безлистный. Такое межсезонье Игорь ненавидел: деревья сбросили листву, первый снег задержался, город словно не принадлежал сам себе, закоченел в ожидании невесть чего.

В такие вечера, после третьего или четвёртого бокала, в голову почти всегда лезли разные навязчивые мысли — тягучие, вязкие, как сырая темень. Мысли о том, что вся его жизнь — фуршеты, машина, совещания, галстук — проносится куда-то мимо, а он будто смотрит на неё откуда-то сбоку, с галёрки. И следом поползли уж совсем несусветные, жуткие мысли: а что, если однажды просто не проснуться? Не от чего-то, а так, само собой. Как останавливаются старые часы — без драмы, без причины, просто кончился завод.

Он тряхнул головой, достал телефон, чтобы вызвать такси, но тут же вспомнил, что уже в двух шагах от дома, и ускорил шаг. 

Сложная штука — жизнь. Мысль растворилась так же быстро, как и появилась, растёкшись неровными кругами в грязной асфальтовой луже.

Стал накрапывать мелкий дождик — сеял себе пустыми улицами, пытаясь стереть в воде неровные, колеблющиеся отражения фонарей. Ветер беззвучно перекатывал по брусчатке последние опавшие листья, пока те намертво не прилипли к асфальту. Казалось, город устал бороться с осенью и терпеливо застыл в ожидании зимы.

 

Глава 5. День рождения мамы

В последние годы зима в Киеве стала тёплой и почти бесснежной. Выходишь из дома в середине февраля — а во дворе молодая трава вместо сугробов и вязкие лужи вместо сплошного льда. Времена года словно размылись. Казалось, город застрял где-то между поздней осенью и ранней весной, словно сама природа решила провести какой-то странный, нелепый опыт над временем. Даже несколько редких десятиградусных морозов не могли разрушить этого устоявшегося ощущения.

Хмурое небо, холод, сырость, слякоть — золотая пора ипохондриков. И не только. Прогулки в такую погоду радовали немногих — таких, как Ольга. Это было её время. Она любила дожди и часто повторяла с улыбкой: «Осенний дождь мелок, да долог. Тем и хорош — в дождь город тише становится».

В такие дни Киев словно сбрасывал всю накопившуюся дневную суету. Исчезали шум, спешка, показное веселье. Оставался просто город — тихий, искренний и удивительно домашний. Именно таким она любила его больше всего.

Двадцатое февраля выдалось по-настоящему зимним — редким исключением в ту бесснежную, сырую зиму: с утра подморозило, и тонкий, ломкий ледок затянул все окрестные лужи.

Егор ушёл с работы чуть раньше обычного, но домой не спешил. Миновав Золотые Ворота, он свернул на Ярославов Вал, оттуда неторопливым шагом к Львовской площади. Это был его любимый маршрут. Сегодня был день рождения мамы. Она специально отпросилась в обед с работы и сейчас готовила праздничный ужин. Гостей ожидалось немного: соседка, коллега Ольги с работы да Игорь с семьёй. 

Ольга была на кухне, когда пробило семь. И тут же раздался звонок в дверь. Так получилось, что пришли все сразу: соседка, коллега и Игорь. Только Егор опаздывал. Все были с подарками, а у Игоря, кроме большого свёртка, был ещё роскошный букет. 

— С днём рождения, Оленька! — воскликнули коллега и соседка, целуя её в обе щеки. — С днём рождения!

— Да уж виделись сегодня, — улыбнулась Ольга.

— С днём рождения, ма! — сказал нежно Игорь, целуя маму.

— Пойдём, поможешь мне принести форшмак и оливье, — деловито заявила соседка, забирая букет у именинницы. Коллега Ольги аккуратно сложила подарки на полочку и последовала за соседкой. Мать с сыном остались вдвоём в прихожей.

— Спасибо, сынок. Что так тратишься… — Ольга нежно, застенчиво улыбнулась. — А где Настенька, где мальчики?

— Настюха приболела, мальчишки гостят у её родителей… — смущённо пробормотал Игорь, опустив глаза и делая вид, будто поправляет манжету. — Но они просили передать самые тёплые, сердечные поздравления.

Ольга понимающе кивнула.

— Ну, что же мы стоим в коридоре? Милости прошу к столу.

— А Егор?

— Видать, опять задержался. У него в последнее время много работы.

— Неудобно как-то… может, подождём?

— Кто тут именинница? Ну, хватит разговоров — иди мой руки.

Игорь послушно отправился в ванную — всё как в старые добрые времена.  

Вернулись соседка с коллегой, каждая несла в руках глубокую тарелку, накрытую полотенцем.

— А вот и вкуснятина. — весело объявила соседка.

— Спасибо, — просто сказала Ольга. — Ну что ж, все в сборе, прошу отведать, что бог послал. 

— А как же Егор?

— Он будет позже.

— Может подождём? — робко предложила коллега.

— Девочки! Слушай мою команду! Все к столу! — строго скомандовала Ольга.

— Есть! — весело хором ответили гости.

За приятной беседой время летело быстро. Посидев около часа, уже за чаепитием потихоньку стали расходиться. Остался Игорь, твёрдо решивший дождаться брата. Как-никак, день рождения мамы, ей это приятно.

Ольга разлила чай, придвинула Игорю блюдце с его любимым вишнёвым вареньем. Игорь взял блюдце — красивое, белое, старинное, ещё кузнецовского фарфора. Игорь сперва нахмурился, потом улыбнулся.

— Что, Игорёк? — встревожено спросила Ольга, от которой не ускользнула его мимика.

— Да вспомнилось, как однажды Егор таскал для меня варенье из этого блюдца. Ты его тогда прятала от меня на верхней полке кухни, чтобы я не наедался перед ужином. А он накладывал несколько ложек в стакан — и давал мне.

— Как же, помню, — улыбнулась Ольга. — Вы в ту пору были неразлей-вода, всюду лазили, таскали ложками не только варенье, пока я не видела… А знаешь, я вчера Стёпу из шестнадцатой квартиры видела — поспешила она сменить тему, видя, как Игорь вдруг изменился в лице. — У него уже вторая дочка, совсем большая, он её из садика забирал… А твой старшенький, Тёма, скоро тебя догонит — в косую сажень вымахает?

— Есть немного, — улыбнулся Игорь, медленно размешивая сахар. — Через год пора в школу.

— А я вот, тютёха, всё никак к вам не выберусь. — Она виновато разгладила край скатерти. — Дела, заботы — то одно, то другое…

— Ма, я всё прекрасно понимаю. — Он взял чашку с чаем и мельком взглянул на часы. Ольга это заметила.

— Торопишься?

— Да нет, просто привычка. Сегодня я никуда не иду, мне хорошо здесь с тобой дома — так ведь, ма?

— Сынуля! — Ольга встала, подошла к сидящему сыну и нежно поцеловала его в темя.

В прихожей послышался скрип двери. Пришёл Егор.

Игорь с Ольгой оба машинально взглянули на часы на стене. Была половина девятого. Потом посмотрели друг на друга и оба рассмеялись.

— Всем привет, — воскликнул Егор, заглядывая на кухню, стряхивая на ходу с пальто мелкий, начавший таять снег. — Веселитесь? А где гости?

— Да разошлись уже. Время-то уже позднее. Так над чем смеётесь?

— Над твоей пунктуальностью.

— Ну извини, ма. — сконфузился Егор. — Немного задержался. Вот подарок. — Егор виновато поцеловал мать и сунул ей в руки свёрток. — Извини, что без цветов. Твоих любимых не было, а другие брать не хотел.

— Ничего, Егорушка, Игорёк принес.

— Ну, тогда пусть это будет от нас обоих. — предложил Игорь, бросив на брата вопросительный взгляд. Тот кивнул.

— Не оправдывайся. Ну всё, раздевайся, — с показной строгостью отчитала Ольга старшего сына. — Скажите пожалуйста, марш к умывальнику — и за стол. Ужин давно ждёт.

— Виноват. Готов искупить вину хорошим аппетитом. — Егор отдал честь и бодрым шагом направился в ванную мыть руки.

— Наконец мы снова втроём, — сказала Ольга Игорю. — Как в старые добрые времена.

— Да, мама, как в старые добрые. Они вправду были добрые и не такие уже старые.

— А вот и Егорушка. Садись вот сюда, я специально для тебя накрыла. А теперь все дружно берите бокалы. Игорёк, налей Егору. Готовы? Ну вот, я хочу…

— Ма, можно я скажу тост? — оживился Егор.

— Нет уж, налегай на первое, потом успеешь. Так вот, я хочу…

— За именинницу! — весело воскликнул Игорь.

— Помолчи, сынок. Почему вы все меня перебиваете? Взяли моду! Сегодня мой день, и я хозяйка этого вечера. Прошу тишины.

— Это тост?

— Ну сколько можно, Игорёк! Успокойся. Вот балабол! Так вот, дети, я хочу поднять этот бокал за вас… Помолчите! Успеем ещё выпить за моё здоровье. Вы мои дети, мои самые родные души на этой земле, и я очень хочу, чтобы вы оба были счастливы. У Игоря семья, Егор тоже когда-то женится, и это очень важно. Но у нас с вами особая, духовно-родственная связь, её очень легко потерять и потом уже не найти. В этом мире блуждающих одиноких душ очень важно не растерять ни семейной связи, ни человечности. Я хочу, чтобы вы всегда это помнили и любили меня так, как я люблю вас. А ещё я хочу, чтобы вы любили друг друга, этот город, эту улицу и всегда знали, что во всём мире будет одна заветная маленькая точечка на карте, куда вы будете, хотя бы мысленно, возвращаться до скончания дней. Это место — вот эта гостиная, где сошлись для нас все звёзды вселенной. За вас, мои великаны! За ваше счастье и благополучие, за этот город, который всех нас здесь приютил.

— За тебя, мама! — хором ответили оба брата, пряча глаза.

Было ещё много тостов. Егор, как всегда, был немногословен, Игорь, захмелев, стал говорить чуть более витиевато и путано. Речей было много. Однако впоследствии, вспоминая этот вечер, братья могли вспомнить только первый тост мамы.

Дальше разговор пошёл о ней — вспоминали её молодость, соседей, каких-то давних знакомых и дальних родственников, — тщательно, будто по негласному уговору, обходя любые темы, которые могли бы напомнить об их собственном разладе. Только раз, когда Игорь упомянул недавнюю командировку в Брюссель, Егор чуть приподнял бровь и коротко бросил:

— Хорошо устроился.

— Работа такая, — парировал Игорь, не поднимая глаз от тарелки.

Больше об этом никто не заговаривал. Все дружно сделали вид, будто ничего не было.

Игорь ушёл от мамы в одиннадцать. Он шёл медленно, жадно вдыхая зимний сырой воздух. Хотя путь домой был неблизкий, он твёрдо решил идти пешком. Небо было сплошь затянуто тучами, без единой звезды. Редкие хлопья снега таяли ещё в полёте, красиво мерцая в свете придорожных фонарей. Дворы тонули в полумраке, и казалось, что время замерло, прислушиваясь к шагам одиноких прохожих. 

Когда он вышел на Большую Житомирскую, снег усилился. Ветер налетел неожиданно, трепал его лицо и припорашивал глаза, в которых предательски блестели слёзы.

 

Глава 6. Война

Двадцать четвёртое февраля 2022 года началось до рассвета. Глухой гул в темноте сперва можно было принять за грозу — хотя какие грозы зимой? Но взрывы со стороны Василькова доносились с пугающей методичностью. Над Днепром, едва не задевая крыш, с рёвом проносились истребители — оконные рамы в домах киевлян дрожали, стёкла дребезжали. 

Наши.

К утру Киев изменился до неузнаваемости. Возле банкоматов выросли угрюмые, сосредоточенные очереди. Полки супермаркетов опустели. На дорогах появились многочисленные блокпосты. Жители массово покидали город. Дороги в западном направлении были наглухо забиты нахлынувшим транспортом. Аэропорты не работали, небо стало закрыто для полётов. Железнодорожный вокзал едва успевал пропускать бесконечный людской поток. Многие остались: одни — не имея финансовой возможности, другие — просто не желая ехать в никуда.

Общегородские сирены заработали только в марте. Киевляне на улицах поголовно уткнулись в экраны смартфонов, тревожно прислушиваясь ко всё нарастающей канонаде, доносившейся с севера Киевской области. Поначалу пронзительный вой сирен заставлял всех вздрагивать. Потом привыкли. Мало-помалу звуки воздушной тревоги так плотно вплелись в столичную жизнь, что стали будничной реальностью — как трамвайный звонок или церковные колокола.

Столица застыла. От Оболони до Теремков, от Осокорков до Троещины улицы пустели ещё засветло. Был введён комендантский час. В окнах исчез свет. Город жил зашторенной, обособленной жизнью — практически на осадном положении. Ужинали рано, чтобы успеть до комендантского часа. Свет давали по графику, поэтому домашние дела нужно было успеть сделать быстро.

— Ешь, Егорушка, не отвлекайся, — приговаривала мама, которая сама почти не ела, лишь елозила вилкой по тарелке.

Егор устало кивнул. 

— Сегодня Витю видела, приятеля Игорька, — вела дальше Ольга. — Семью в Польшу отправил, а сам волонтёрит — переселенцев на вокзале встречает, помогает с обустройством.

— Молодец. 

— А вчера встретила Сашку-дворника. Весь в зелёной форме, без шевронов, говорит, в теробороне. Похудел, отпустил бороду, еле узнала.

Егор хмыкнул. 

Ольга помолчала, потом добавила, уже тише:

— А Таню с третьего этажа помнишь? Она сейчас с детьми во Львове. А мужа не стало… — она печально покачала головой.

За окном громко ухнуло. Оба замерли, прислушиваясь. Тишина. Миновало, наверное. Можно дальше ужинать.

— Игорь звонил, — тут Ольга осеклась, но, увидев спокойную реакцию Егора, всё же продолжила. — Оказывается, его семья уже давно в Испании. Говорит, получили там временную защиту.

Егор поднял глаза:

— А он?

— Он здесь, на месте, в мэрии. Говорит, много работы. Прислал фото на телефон. Сильно похудел. Хочешь посмотреть?

— Нет.

За окном завыла сирена. Ольга и Егор переглянулись и, как по команде, быстро покинули кухню.

В ванной было тесно и холодно. Пахло стиральным порошком, уксусом и хозяйственным мылом. Узкое окошко под потолком было заклеено скотчем крест-накрест — Егор сделал это сразу, чтобы стекло, не дай бог, не разлетелось в разные стороны и не наделало беды.

Они сели на пол, привычно прислонившись к холодной ванне, — Ольга подложила под себя диванную подушку, Егор сел просто на пол.

— Здесь хоть какой-то шанс, — прошептала Ольга, будто утешая саму себя, — когда ненароком рядом рванёт.

Егор молча обнял её за плечи. Где-то вдалеке бахнуло, потом ещё, дальше пошла беспорядочная стрельба, снова загрохотало, но на этот раз уже ближе и сильнее: по полу пошла вибрация, задрожали стены. Ольга закрыла глаза, сжимая руки. Егор смотрел на окошко, прислушиваясь к взрывам, и думал о брате, которого давно не видел.

Привычный ритм уже давно исчез. Будто кто-то разом рванул крылья мельниц — и всё понеслось с невероятной скоростью, подобно бешеной свистопляске в дьявольском вертепе. Весна стремительно перескакивала в лето. Вчера холод и голые деревья — сегодня пыль, зелень, жара. Не успел опомниться — уже во всю хлещет осенний дождь, хрустит под ногами пожухлая листва вперемешку с осколками стекла и кусками арматуры после очередной воздушной атаки.

Невесть откуда подкралась зима — и коварно накрыла город ранними сумерками, долгими вечерами без света и постоянными ночёвками горожан в метро во время воздушных тревог. Странное чувство. Словно стоишь на берегу реки во время ледохода и смотришь, как проплывают льдины, воображая, будто берег несётся куда-то вдаль. Может, к Чёрному морю.

 

Глава 7. Егор. Этюды

Осенью двадцать второго года научно-производственное объединение Егора перепрофилировали на выполнение задач военного времени. Работы заметно прибавилось. Воздушные тревоги, бессонные ночи, постоянное внутреннее напряжение стали неотъемлемой частью его повседневного жизненного ритма. Чем больше накапливалось жизненных трудностей, тем сильнее ему хотелось тишины и уединения, отвлечься хотя бы ненадолго, чтобы разобраться в себе. Таким местом для Егора мало-помалу стала его «кудрявская горная тропа».

Почти каждый вечер, если позволяла погода, он приходил на свою любимую гору и рисовал до самых сумерек. И каждый вечер его там встречал Кузьмич.

Они садились рядом на большой плоский камень — старик с мольбертом, Егор с большим альбомом для рисунков — и сосредоточенно рисовали, каждый свое, порой за вечер не обмениваясь и парой слов.

Егор смотрел вниз на Подол — и каждый раз ловил себя на мысли, что видит его по-новому. И всё удивлялся, как мог столько лет жить в городе и не замечать его дивной, самобытной красоты.

Под ним лежало урочище Гончары-Кожемяки, чуть левее — Вознесенский яр, впереди густели подольские крыши, справа парили купола Андреевской церкви, поодаль тонкой полоской серебрился Днепр.

Спустя несколько месяцев упорного труда, чередуя основную работу днём с оттачиванием техники живописи и «внутреннего глаза» по вечерам, под неусыпным вниманием строгого Кузьмича, Егор впервые почувствовал, что у него стало получаться что-то стоящее. К тому времени он уже сменил свой старый потрёпанный блокнот на новый большой альбом для рисунков — купленный на собственные деньги на Петровке. По словам Кузьмича, альбом был необходим «для правильного построения композиции, глубины перспективы и проработки деталей». 

— А ведь получается у тебя, парень. За полгода-то здорово продвинулся. Перспектива уже не хромает, пропорции выдерживаешь, композицию чувствуешь. И с деталями работаешь толково, не перебарщивая с цветом. Главное — появился объём, глубина. Подол у тебя не просто крышами заставлен — он уходит вдаль, Андреевская церковь действительно возвышается над городом, а Днепр серебрится на горизонте. И воздух появился, понимаешь? Даль перестала быть такой же чёткой, как передний план. Это уже совсем другая работа. Видно, что глаз набил.

* * *

— Все бегут рисовать Лавру, Андреевскую, Софию… — как-то сказал Кузьмич наставительным тоном. — А что на выходе? Ничего, пустышки, ширпотреб. Получаются либо праздничные, либо визитные открытки. А то и вовсе картинная дырка от бублика. А ты вот попробуй нарисовать Кудрявец так, чтобы любой человек понял — это Киев. Настоящий. Без куполов, рюшек и пафоса.

Егор так и сделал. Неделями он бродил по Кудрявцу, рисуя старые палисадники, лестницы, подпорные стены, дворы с сиренью и полуразрушенные кирпичные флигели.

Потом взобрался на Юрковицу — оттуда открывались новые виды на Подол.

После Юрковицы он «пошёл в народ»: стал рисовать Гончары. Удивительное место! Узкие улицы, каменные лестницы, старые заборы, огороды. Его намётанный глаз уже замечал всё. В любое время года Гончары были красивыми в своей естественности, без лоска и парадности, свойственной больше Печерску или Софии Киевской.

Однажды, пробравшись сквозь гаражи в тупике одного из переулков, он неожиданно вышел на голую вершину холма, где в траве, будто заброшенные много лет назад, стояли странные фигуры — цилиндр, куб и треугольная призма, расставленные по углам незримого треугольника. Рядом торчал ржавый геодезический штырь. Кто-то из местных старожилов потом рассказывал, что это, мол, языческое капище — то ли всерьёз, то ли забавы ради. Егор просидел там до темноты, зарисовывая эти нелепые, непонятные фигуры на фоне города, лежащего далеко внизу.

В другой раз, следуя случайной тропинкой, он забрёл во двор Академии искусств — запущенный, заросший сад, где среди кустов и старых деревьев прятались чужие, никем не подписанные скульптуры: истукан с непомерно большим ухом, кто-то верхом на гигантской черепахе, слившиеся в объятии пары — то ли брошенные студенческие дипломные работы, то ли что-то оставленное здесь навсегда. Егор долго бродил между ними, впервые ощутив, что не он один в этом городе ищет свой способ говорить без слов.

А в один из дней, срезав путь через Бехтеревский переулок, он наткнулся на нечто вовсе странное — одинокую кирпичную башенку, всё, что осталось от какого-то давно разрушенного дома: пустые арочные окна, лепные маски на стенах, дразнящие высунутыми языками, и больше ничего — ни стен, ни крыши, только эта нелепая, торчащая посреди двора руина, заросшая кустами. Кто здесь жил и почему не до конца снесли этот дом — никто толком не знал, а кто догадывался, у того всегда получалось нескладно и больше похоже на байку-небылицу.

* * *

Как-то раз старик бросил такую фразу:

— Знаешь, где настоящий город прячется? Во дворах. В подпорных стенах. В старых лестницах. В окнах, которые никто не замечает.

Егор послушал — и пошел на Большую Житомирскую. Там он стал рисовать не улицу, а дворы, арки, подпорные стены, цветущие каштаны…

Там он и наткнулся на облупленный, когда-то розовевший дом с чугунными змеями над аркой — старики во дворе звали его то Домом с каштанами, то, посмеиваясь, Невестой старого генерала: на третьем этаже и правда застыли в длинных платьях каменные девы, давно потерявшие счёт годам под дождём и снегом.

* * *

Заметив, как загораются глаза Егора при виде картин с пейзажами киевской старины, Кузьмич как-то показал ему свои старые карандашные наброски урочища Кожемяки — ещё до «полной и окончательной реконструкции» той местности. Одноэтажные дома, кирпичные сараи, старые фруктовые деревья, крутые подъемы… Егор замер, не в силах скрыть восхищение перед истинным мастерством художника, запечатлевшего сам дух того времени, кусочек истории города, безвозвратно потерянного. Зная, как старик не любит комплименты, он ограничился коротким:

— Здорово!

— Пустяки. Ничего особенного. — возразил Кузьмич с непроницаемым видом. Но Егор уловил интонацию — ему было приятно.

— Вон в этом доме, — Кузьмич ткнул пальцем в один из набросков, — горгулья сидит. Настоящая, не как на тех, с химерами. Люди болтают, будто хозяин там спиритизмом баловался — квартиру под ней держал только для сеансов, никому не сдавал. Врут, наверное. А может, и нет…

Егор неизменно приносил свои работы Кузьмичу. Старик внимательно их рассматривал, изучая каждую деталь, а потом писал свои замечания и оценки на обороте.

Путь Егора-художника был непростым. Случались и промахи, чего греха таить. Как-то по весне он взялся рисовать старый каштан во дворе на Кудрявце — и вместо раскидистого дерева на бумаге вырос какой-то нелепый исполинский гриб, отчего Кузьмич долго хмыкал, вертя листок в руках, прежде чем вынести приговор:

— Ботаник из тебя такой же, как из меня прораб.

В другой раз он попытался передать течение Днепра — и вместо живой, играющей бликами воды получилась плотная, неподвижная серая масса, больше похожая на свежеуложенный асфальт.

«Река течёт, а не стоит», — коротко написал старик на обороте, и этого было достаточно, чтобы Егор неделю переписывал один и тот же этюд.

А однажды, увлёкшись передачей вечерних огней Подола, он так перестарался с контрастом, что окна домов на рисунке засветились как-то неестественно, будто театральные софиты.

«Город не театр, а дыхание», — гласила пометка на обороте, и Егор, глядя на своё творение, не мог не признать: старик, как обычно, был прав.

Но с каждым разом таких промахов становилось меньше — а вместе с ними редели замечания на обороте.

Однажды, разглядывая очередную работу Егора своим особым художническим глазом, Кузьмич долго молчал, потом отложил рисунок и сказал:

— Знаешь, парень, раньше ты просто срисовывал то, что видел. Потом научился понимать, что именно перед тобой. А теперь, кажется, начинаешь чувствовать. Это, знаешь ли, самое трудное. Перспективу освоить можно, руку набить тоже. А вот научиться чувствовать то, что рисуешь, — тут никакой учебник не поможет. Это уже твоё.

Как-то раз, поглощённый работой над очередным этюдом на Щекавице, Егор вдруг ощутил странную дрожь, прокатившуюся по телу. Дыхание перехватило, в глазах потемнело, пейзаж перед ним будто растворился, а привычный гул города стих. «Никак сама костлявая не поленилась притащиться по мою душу», — мелькнула короткая, полушутливая мысль. Он крепко зажмурился, сделал глубокий вдох, потом с силой выдохнул — и разом открыл глаза.

Перед ним по-прежнему была всё та же Щекавица — только сплошь застроенная низкими белёными хатками с крохотными оконцами, лепившимися по склону одна к другой, будто ласточкины гнёзда. Где-то скрипнула калитка; девушка с коромыслом, неся полные вёдра, скрылась в низкой двери одного из домиков. Егор — сам не понимая как — будто прошёл следом за ней: тесная комната, некрашеный дощатый пол, стол под пёстрой домотканой скатертью, пучок сухих цветов в глиняном кувшине на подоконнике, беленые стены. Бедно, но чисто и на удивление уютно.

Видение исчезло так же внезапно, как и явилось. Егор снова стоял на голом склоне, среди новостроек и старых пятиэтажек, с этюдником в руках. Сердце колотилось — но уже не от испуга.

Вечером он рассказал об этом Кузьмичу — сбивчиво, будто самому не до конца верилось. Старик выслушал не перебивая, потом хмыкнул.

— Бывает. Я тоже, было дело, попадал под эти чары. — Он бросил на Егора короткий, испытующий взгляд, но ничего больше не пояснил, только буркнул: — Радуйся. Не каждому так везёт.

И снова взялся за кисть.

* * *

Как-то осенью Кузьмич обсуждал с Егором его очередную работу. Потом вдруг предложил:

— Заглянешь в субботу на Ярославов Вал? Там наши собираются, посмотришь, чем народ дышит.

Галерея оказалась небольшим полуподвалом с низкими сводами. Внутри пахло краской, растворителем и старой древесиной — тем особенным обжитым духом, который бывает только в местах, где годами работают ремесленники. Картины стояли прямо на полу, прислонённые к стенам, свет нескольких ламп отражался в стекле рам, дробясь по потолку.

Егор пришёл вместе с Кузьмичом. Здесь его хорошо знали. С ним здоровались первыми, чуть сдержаннее, чем с остальными, — не подобострастно, а с той особой почтительностью, с какой обращаются к человеку, чьё мнение имеет здесь вес. Сам он держался так же естественно, как и на горе, — ворчливо, немногословно, без пафоса.

К ним подошёл какой-то мужчина лет сорока в забавных круглых очках в роговой оправе.

— Добрый день, Семён Кузьмич!

— А, привет, Витёк!

— Рад, что пришли.

Кузьмич одобрительно хмыкнул, потом кивнул на Егора:

— Мой.

И тут же отвернулся, рассматривая чью-то работу на стене с привычным прищуром.

Мужчина в очках протянул руку.

— Виктор. — Он окинул Егора быстрым, оценивающим взглядом, каким художники смотрят на новичков в своём кругу. — Значит, вы и есть тот самый… — Он не договорил, будто не нашёл нужного слова, и вместо этого спросил: — «Сумерки над Подолом» — часом не ваша работа?

— Моя, — ответил Егор удивлённо.

Виктор помолчал, разглядывая его чуть дольше, чем требовалось для простого знакомства.

— Кузьмич приносил. Показывал кому-то из наших. — Он пожал плечами, будто сам не был до конца уверен в подробностях. — Он вообще редко чужие работы показывает. Так что…

Он не закончил фразу, просто слегка кивнул, как будто это должно было всё объяснить, и отошёл к появившемуся у входа новому гостю.

В галерее было два зала. Егор не спеша разглядывал картины, всматриваясь в работу художников и размышляя над словами Виктора. Он поискал глазами Кузьмича — тот стоял в другом конце зала, спиной к нему, и спорил с кем-то перед чужой картиной.

Егор прошёл во второй зал. Некоторые работы были выделены отдельными лучами света; перед ними посетители задерживались подольше. В конце зала он увидел свои «Сумерки над Подолом». Над картиной тоже горел небольшой светильник.

Рядом висела акварель. Знакомый склон, Подол внизу, человек с альбомом на коленях. Егор узнал свою куртку, наклон головы. Подошёл ближе.

«За работой (не автопортрет)».
Кузьмич.

— Хорошая работа, — услышал он за спиной голос Виктора.

Егор кивнул, не оборачиваясь.

Когда он выходил, к нему снова подошёл Виктор.

— Уже уходите?

— Да, мне пора. Спасибо. Интересная выставка, мне понравилась.

— Здесь только часть. Продолжение будет на той неделе на Подоле. Приходите в следующую субботу на Боричев Ток, — он назвал адрес. — Буду рад пообщаться.

— Спасибо за приглашение. Обязательно буду.

Домой Егор возвращался поздно, уже затемно. Ноябрьский холод забирался под воротник, но Егор шёл не спеша. Голые деревья вдоль Ярославова Вала стояли неподвижно, будто прислушиваясь к городу, а редкие фонари освещали мокрый асфальт неровными жёлтыми пятнами. Где-то далеко, за Днепром, погромыхивало — не то гроза, не то отзвук чего-то другого, к чему город, казалось, уже привык.

Он думал не о войне, не о работе, а о том, что впервые за долгие годы почувствовал себя не сторонним наблюдателем, а человеком, которому есть что сказать этому городу — красками, линией, светом.

Время, казалось, снова обрело свой неторопливый шаг, пусть только здесь, на этой тихой, пустынной улице.

 

Глава 8. Смерть матери. Примирение 

Все эти месяцы Ольга ничего не знала о новом увлечении сына. Она не могла не заметить, однако, что он стал задерживаться по вечерам дольше обычного, а то и вовсе пропадал до полуночи, — и, как всякая мать, тут же вообразила себе роман, который сын от неё стыдливо утаивает. Когда же он наконец, смущаясь, признался ей в своём новом увлечении, Ольга была одновременно тронута и слегка разочарована — ведь она давно, хоть и без нажима, мечтала о внуках старшего сына, а тут вместо невестки — на тебе, карандаш с бумагой.

Ольга уже пару лет как чувствовала легкое недомогание — глухую, тупую боль где-то под левой лопаткой, которая внезапно накатывала и почти сразу отпускала, оставляя после себя лёгкую одышку и слабую дрожь в руках. Она не придавала этому значения. Мало ли что покалывает в её возрасте — на каждые годы свои тревоги. Иначе и быть не могло. Особенно после стольких лет переживаний за детей, которые так и не научились по-настоящему, до конца стать братьями. Сердце не камень, гласит пословица. А материнское сердце — незаживающая рана.

Потом пришла война, а с ней — расставание с внуками, длинные гудки в трубке в тщетных попытках дозвониться Игорю, дневные тревоги, ночные тревоги, отключения света, спуски-подъёмы по улицам, дворам, домам, нередко в кромешной тьме. Она по-прежнему хлопотала по хозяйству — ходила в продуктовый магазин, готовила, помогала соседке по хозяйству. А своё ухудшающееся самочувствие и боли всё списывала на усталость, возраст, и что сегодня «всем живётся непросто».

Егор почти сразу заметил, как тяжелее и медленнее стала её поступь, её частые остановки на лестничной площадке, переводя дыхание. Но на все его настойчивые расспросы она лишь раз вяло махнула рукой и нежно погладила его по голове.

А потом случилась беда. Однажды вечером, возвращаясь домой из магазина, она остановилась перед домом, зашаталась, в глазах потемнело — и всё…

* * *

Лукьяновское кладбище встретило траурную процессию промозглым, безветренным февралём — тем особенным зимним безветрием, когда даже голые ветви кажутся неподвижными, будто застывшими вместе со всем остальным миром. Могилу Ольги отрыли рядом с могилой её бабушки — в самом углу их родового участка, где под старыми, покосившимися крестами почили четыре поколения её предков.

Народу собралось немного — подруга-соседка, о которой Ольга заботилась много лет, да пара бывших коллег по её прежней работе. Больше никто не пришёл, поскольку в живых больше никого не осталось.

Егор не сразу заметил, как подошёл Игорь — тихо, без единого слова, встав сбоку, чуть поодаль, не решаясь стать рядом с братом. Он был в наглухо застёгнутом чёрном пальто; лицо — серое, застывшее, осунувшееся, скорбное и сосредоточенное.

Священник читал отходную негромко, почти буднично — голос его тонул в морозном воздухе, не долетая до дальних оград. Ни Егор, ни Игорь не крестились — то ли по забывчивости, то ли просто не в силах сейчас думать о чём-то, кроме того, что происходит перед глазами. Егор стоял у самого края могилы, не поднимая глаз, сжимая в руке горсть мёрзлой земли, чтобы бросить, когда гроб опустится в землю.

Батюшка закончил молитву. Егор очнулся, окинул взглядом присутствующих, коротко кивнул брату, глазами приглашая подойти поближе. Игорь послушно стал по правую сторону, держа в руке горсть земли.

Гроб ушёл в землю. И тут, не сговариваясь, не глядя друг на друга, оба брата одновременно перекрестились — коротко, неловко. И тотчас, снова не сговариваясь, вместе бросили землю. Послышался глухой, короткий звук, стук мёрзлых комьев о крышку.

Все стали медленно расходиться. Егор же с Игорем так и остались стоять у свежего холмика, где теперь покоилась мама. Они не знали, сколько так простояли. Время для них будто остановилось.

— Пойдём, — наконец сказал Егор. — Помянем.

Брат молча согласно кивнул.

* * *

Игорь остановился у порога гостиной, не сразу заметив портрет — а заметив, замер.

С холста на него смотрела мать. Не парадный, не заглаженный портрет, какие обычно рисуют по фотографиям, — а настоящая, живая Ольга, с той самой полуулыбкой, с которой она всегда встречала их за кухонным столом, с едва заметными сеточками морщин у глаз, непослушной прядью седых волос, выбившейся из-под платка.

— Мам… — Игорь не договорил, только кивнул на холст. Комок подступил у него к горлу.

— Мама, — эхом отозвался Егор.

Игорь молча застыл, не в силах оторвать взгляд от портрета.

— Она… позировала кому-то… на Андреевском, да?

— Нет, моя работа.

Игорь удивлённо повернулся к брату с таким видом, словно видел его впервые.

— Да ладно. Ты рисуешь?

— Да. — Егор пожал плечами.

— Ишь ты! И не говорил.

— А ты не спрашивал.

Последнюю фразу он произнёс просто, без злости, без укора. Игорь это почувствовал и понимающе кивнул.

— Как это вышло? — тихо спросил он. — Что ты стал рисовать? И давно?

Егор не сразу ответил, по привычке взвешивая каждое слово:

— Старик один помог. Художник-самоучка, как он сам себя называет. Как-то гулял, а он сидел на нашей горе, рисовал закат. Тогда-то он и сунул мне в руки карандаш и бумагу.

— И ты…?

— Сначала ничего не выходило. Потом втянулся. Он редко хвалит. Чаще ругает.

— Чудесный портрет.

— Да, неплохой… — После паузы Егор добавил: — Вообще-то я не пишу портреты. Только этот. Память о маме.

Игорь снова внимательно вгляделся в портрет — на эту живую, узнаваемую полуулыбку матери, её мягкие черты — и что-то тяжёлое, невысказанное подступило у него к горлу. Он подумал о том, сколько лет прошло, а ещё о том, как мало он в сущности знал о собственной матери. И о брате. Да и, по правде, никогда особо не стремился узнать.

Они сели за стол тут же, в гостиной, — накрытый для поминок, с тем немногим, что удалось собрать: колбаса, соленья из старых запасов, начатая бутылка.

— За маму, — сказал Егор, не чокаясь.

Игорь молча кивнул.

Они выпили. Потом ещё. Потом ещё раз. Разговор, сначала натянутый и вялый, слово за словом набирал силу. Постепенно исчезла неловкость — алкоголь и родной дом тихо возвращали когда-то утраченное чувство близости.

Некоторое время братья наперебой говорили только о ней — вспоминали, как она созывала всех со двора на ужин, как называла их обоих «тютехами» — и много всего остального.

— А помнишь кухню? — вдруг спросил Игорь, разглядывая рюмку в руках. — Как она нас за стол сажала, уроки делать заставляла. Тебя вечно припахивала мне помогать.

— Помню. — Егор чуть заметно усмехнулся. — И «кухонные советы» наши тоже помню.

Игорь виновато ссутулился, опустив голову, и надолго замолчал, задумчиво проводя пальцем по краю пустой рюмки.

— Даже мама не знала, — сказал он наконец, не поднимая глаз. — Про Настю. Про мальчиков.

Егор напрягся, не понимая, но не решаясь спросить.

— Они приезжали ко мне. В феврале. Из Испании, на несколько дней, повидаться… — Игорь говорил медленно, хрипло, будто заново проговаривал то, что давно уже проговорил самому себе тысячу раз. — Я был на работе. Тревогу, наверное, просто не услышали. Или услышали, да не успели спуститься. Прямое попадание. В квартиру.

Он замолчал. Егор тоже молчал — не находя слов, которые здесь были бы уместны.

— Вот так, — продолжил Игорь тихим, почти спокойным голосом — и это было страшнее любого крика. — Никого не стало. В один миг оборвалась их жизнь… и моя.

Он налил себе и Егору. Они выпили, не чокаясь. Повисла тишина.

— Соболезную, — сказал наконец Егор — коротко, тяжело, не находя других слов.

Игорь кивнул, отвернувшись к тёмному окну. Плечи его чуть дрогнули — один раз, — и он тут же взял себя в руки, вытер глаза тыльной стороной ладони, будто устал, а не плакал.

— Знаешь, — тихо сказал он, по-прежнему глядя в окно, — мы ведь с тобой никогда по-настоящему не разговаривали. По душам.

Егор не ответил.

— Кроме той ссоры на кухне, — продолжил Игорь. — Но это ведь не считается.

— Не считается, — согласился Егор. — То не был разговор по душам. То был эмоциональный всплеск незрелого человека.

Игорь со вздохом кивнул.

— А ты, выходит, сам к такому разговору не стремился, — добавил Егор. Не зло — скорее устало. — Я бы, наверное, и поговорил. Если бы ты когда-нибудь начал.

Игорь опустил глаза, медленно проводя пальцем по краю пустой рюмки.

— Да, — сказал он наконец. — Ты прав. Не стремился.

Он помолчал.

— Наверное, боялся, что если начать говорить честно, придётся признать слишком многое.

Егор ничего не ответил. Но и не перебил.

— А теперь уже поздно, — тихо сказал Игорь. — Мамы нет. И…

Он не закончил.

— Мне там сейчас… на Печерске, — пробормотал он, всё ещё не глядя на брата, — не знаю даже как сказать. Тяжело. Всё напоминает о них.

Он не договорил, только покрутил в руках рюмку. Егор метнул в него быстрый взгляд.

— Хочешь, можешь пожить у меня, — сказал он просто, без обиняков. — Хотя бы какое-то время. Может, станет легче.

Игорь поднял на него взгляд — долгий, изучающий, будто хотел убедиться, что услышал правильно.

— Спасибо.

— О чём разговор. Ты подумай.

И они ещё долго сидели за столом, вспоминая прошлое. И они ещё долго сидели за столом, вспоминая прошлое. Потом вышли прогуляться тихими безлюдными кудрявскими улочками.

Они говорили уже иначе: не препирались, не защищались, не пытались задавить друг друга тяжестью аргументов. Рассказывали о своей жизни — наперебой, сбивчиво, как будто боялись, что если остановятся, разговор снова оборвётся.

Игорь рассказывал о работе в мэрии: о гуманитарных грузах, генераторах, лекарствах, о людях, которые приходили за помощью, а иногда и просто чтобы кто-то их выслушал. О том, как он сам иногда развозил всё это по адресам, потому что машины и люди были, а времени и терпения не хватало ни у кого.

Егор рассказывал о своём научно-производственном объединении: о сверхурочных сменах, о том, как после тревог трудно было сосредоточиться, о коллегах, которые неделями не уходили домой, о странном чувстве вины перед теми, кому было хуже.

А ещё говорили о многом таком, что было важным в их жизни и не предназначалось для чужих ушей.

Февральский вечер выдался холодным и тихим. Снег ложился тонким слоем на крыши и тут же таял на тротуарах, превращаясь в серую кашу. Где-то далеко протяжно завыла воздушная сирена. За окном медленно кружились редкие снежинки. Город жил своей тревожной, давно ставшей привычной жизнью.

Они остановились на углу Кудрявской. Внизу, за тёмными крышами, едва угадывался Подол; где-то далеко, за Днепром, глухо погромыхивало.

— Мы ведь оба киевляне, — тихо сказал Игорь.

Егор не ответил. Только кивнул.

А вокруг всё так же молчал город — с его дворами, спусками, каштанами и трамваями, с его долгими тревогами и редкой, дорогой тишиной. Город, который они оба носили в себе как первый и самый настоящий язык души.

 

Эпилог

Ночь медленно опускалась на Киев — как бы нехотя. Метель за окном стихла, и в разрывах туч робко проступило чистое, промытое небо — редкость для такой затяжной, усталой зимы.

Город лежал внизу притихший, ослепший — большинство окон оставались тёмными, лишь редкие неровные огоньки светились местами, будто кто-то забыл погасить свечу. Со стороны Подола не доносилось ни звука — ни трамвайного звонка, ни голосов, только тишина, глубокая и почти осязаемая, какая бывает только в городе, привыкшем засыпать чутко, прерывисто, в ожидании очередной воздушной тревоги.

Ночь выдалась на редкость ясной. Над городом висела полная луна, и её мягкий серебристый свет ложился на крыши, скользил по стенам домов, терялся в узких переулках. И вдруг снизу, из глубины Подола, вырвался тонкий луч света. Он пробежал по глухим фасадам, поднялся выше, скользнул по крышам, на мгновение коснулся силуэта колокольни — и устремился дальше, к холмам.

Если бы кто-то в такой неурочный час выглянул в окно, он увидел бы, как луч пересекает ночной город. Внизу темнели Куренёвка с её низкими, приземистыми крышами, мерцала в темноте Лукьяновка, чернели старые кладбища с полустёртыми надгробными надписями, хранящие тайны, недоступные потомкам, и имена, которые уже никому не дано прочесть.

А ещё выше — небо. Чёрное, бездонное, с редкими звёздами, которым не было никакого дела ни до войны, ни до горя, ни до дома на Кудрявце, где два человека, оставшиеся друг у друга, сидели теперь в тишине. Они просто были — как были всегда, задолго до этого города, — и, наверное, останутся надолго.

И где-то в этой тишине как-то сама собой, невесть откуда всплыла мелодия — та самая, простая, тягучая, забытая много лет назад старым художником на одной из гор Кудрявца. Только теперь она пришла целиком, вместе с ускользавшим тогда названием, будто всё это время терпеливо ждала своего часа, чтобы прозвучать не тогда, когда её искали, а именно сейчас, когда искать перестали.

Город молчал. Он всегда хранил молчание, что бы ни случилось. Так было при монгольском нашествии в тринадцатом веке, так было и в годы прошлой войны, когда город снова считал своих мертвецов. Он принимал всё — и радость, и боль, и память.

Так было прежде.

Проходили века, исчезали царства, забывались имена.

А город оставался.

Так будет и теперь — пройдёт и это.

Конец

Киев

2026

Прохор Ромоданов

 

Last Updated on 20.11.2026 by iskova