Лев Толстой о патриотизме: любовь к родине и служение государству
Почему трактат 1894 года по-прежнему заставляет задавать неудобные вопросы.
В октябре 1893 года Франция встречала русскую эскадру в Тулоне и Париже. Банкеты, тосты, слёзы умиления, речи о вечной дружбе двух народов. Двумя годами раньше французских моряков так же принимали в Кронштадте. Многих это тронуло. Лев Толстой увидел другое и написал трактат «Христианство и патриотизм» (под текстом стоит дата: 17 марта 1894 года).
Его вопросы просты. Почему люди, ещё недавно считавшие друг друга врагами, вдруг объявляют себя братьями? И почему миллионы людей одновременно испытывают одни и те же чувства?
Что Толстой называет патриотизмом
Толстой определяет патриотизм жёстко: это предпочтение своего государства или народа всякому другому. Он называет такое чувство глупым и безнравственным, а в одной из глав формулирует ещё короче: «Патриотизм есть рабство».
Но вечным злом он его не считает. Для древнего мира, по Толстому, патриотизм был естественным: народ защищал сразу веру, землю и государство, и эти три вещи совпадали. Сегодня, полагает он, они разошлись, и чувство, когда-то оправданное, превратилось в орудие власти.
Толстой идёт дальше, чем многие готовы за ним следовать: он возражает не только против безусловной лояльности государству, но и против самого предпочтения своего народа другим.
Но здесь важно различать три вещи, которые совсем не обязательно совпадают: любовь к родным местам, языку и культуре; солидарность с соотечественниками; поддержку государства и его политики. Из первого не следует ни второе, ни третье.
Как рождается «единодушие»
Одна из сильнейших частей трактата объясняет, как возникает видимость всенародного восторга. Толстой начинает с наблюдения, которое сегодня назвали бы психологией масс. Описывая торжества в Тулоне и Париже, он видит не дружбу народов, а болезнь: возбуждение росло, как катящийся ком мокрого снега, пока не охватило даже здоровых и сильных людей.
Один русский матрос, по рассказу корреспондента, после двух недель такого зрелища спрыгнул с корабля в море и поплыл вокруг него, крича «виф ля Франс!». Сам Толстой признаётся, что, читая описание встреч, почувствовал, как к нему подступает умиление, и ему пришлось бороться с собой.
Для сравнения он берёт случай из украинской деревни. Профессор Сикорский описал в «Киевских университетских известиях» «психопатическую эпидемию», которую назвали малеванщиной: в нескольких деревнях Васильковского уезда под влиянием проповедника Малеванного люди поверили в близкий конец света, раздавали имущество, наряжались, ели сладости и перестали работать. Они были благодушны, чрезмерно вежливы и легко плакали слезами радости. Профессор счёл это заболеванием, а власти отправили вожаков в сумасшедшие дома и монастыри.
Толстой делает вывод: сходство полное, и если малеванщина опасна, то насколько опаснее болезнь, охватившая Париж и «цивилизованную Россию», с теми же симптомами, но с армиями и телеграфами. Сравнение, конечно, риторическое: деревенская эпидемия и банкет при участии властей всё же не одно и то же. Но сила образа от этого не уменьшается.
Однако Толстой не сводит всё к эпидемии. Восторги толпы, пишет он, большей частью искусственно приготовляются теми, кому они нужны. Пример он берёт не из Франции, а из собственной страны.
Будущий император Всероссийский Александр II, командуя Преображенским полком, предупредил, что вечером заедет, и просил обойтись без приготовлений. Едва он уехал, бригадный командир приказал солдатам выбежать навстречу коляске с криками «ура», а каждому десятому на бегу креститься, и фельдфебели отсчитывали десятых вслух. Растрогались все: и наследник, и свидетели, и, замечает Толстой, сам командир, придумавший сцену.
Эту технологию XX век поставил на поток: от нюрнбергских съездов до советских демонстраций. У Толстого режиссура скрыта, и обман работает, пока не раскрыт. В XX веке зрелища нередко устраивались открыто, но участие в ритуале ещё не говорит о вере: человек мог верить, приспосабливаться, подчиняться давлению или испытывать всё сразу. Государству же внешнее единодушие было нужно само по себе.
Толстой называет и средства, которыми поддерживается нужное настроение: школьные учебники, церковные службы, газеты, стихи, памятники. Каналы сменились, вопрос остался прежним: насколько самостоятельно человек формирует своё представление о собственной стране?
Где с Толстым нельзя согласиться
Толстой полагает, что патриотизм утратил прежнее оправдание: чувство, когда-то служившее защите народа, теперь используется для поддержания государственной вражды между народами.
История XX века даёт ему немало подтверждений, достаточно вспомнить обе мировые войны. Но безоговорочно принять его тезис она не позволяет. Опыт Украины после начала полномасштабного российского вторжения в 2022 году показывает, что национальная солидарность может быть не только инструментом государственной политики, но и ответом общества на внешнюю угрозу. Она проявляется в самоорганизации, взаимопомощи и готовности защищать страну. Сводить всё это к внушённым или насаждаемым сверху чувствам было бы неверно.
Здесь патриотизм означает не убеждение в превосходстве своего народа, а солидарность людей, защищающих свою страну и право своего общества на самостоятельное существование. Такого различия Толстой не проводит.
Второе уязвимое место: Толстой считает патриотизм чувством не народным, а привитым высшими классами, которым он выгоден. Он прямо пишет, что патриотизм угнетённых народов «не составляет исключения». Но движения против иностранного господства нередко начинались снизу и не нуждались в чужих распоряжениях. Национальная солидарность способна возникать не только в результате государственного воздействия, но и как ответ общества на общую угрозу.
Есть и третий довод, о котором Толстой почти не говорит: привязанность к общему наследию не равна служению государству. Когда в октябре 2026 года в ходе беспорядков после демонстрации против дороговизны жизни сгорела ратуша XIX века в Лиможе и рухнула её башня, на следующий день на марш в поддержку города вышли несколько тысяч человек. Для многих это было потерей частицы общего культурно-исторического наследия, в котором люди видели часть собственной идентичности.
Толстой, вероятно, усмотрел бы и здесь результат воспитания школой и памятниками. Но даже если привязанность формируется обществом, означает ли это, что она искусственна или лишена нравственной ценности?
Патриотизм без права на ошибку?
Главная ценность трактата не в том, что его выводы нужно принять, а в том, что он заставляет проверить собственные убеждения. Можно ли любить страну, признавая её ошибки? Можно ли гордиться культурой, не считая её выше других? Можно ли защищаться от агрессии, не ненавидя целый народ? И вправе ли государство требовать безусловной лояльности, ссылаясь на патриотизм?
Толстой верил, что перемены начинаются с отказа участвовать во лжи: хотя бы не повторять вслух то, во что не веришь. С этим можно спорить: общество меняется не только от личной честности, но и от институтов, политических условий и возможности влиять на власть. Но сама постановка вопроса остаётся правомерной и актуальной.
Любовь к родине не обязательно означает согласие с государством. И один из признаков зрелого патриотизма — умение отличать первое от второго.
Last Updated on 20.10.2026 by iskova