Цензура не всегда уничтожает протест. Нередко она заставляет его менять форму. Когда государство ограничивает публичное высказывание, художники и писатели обращаются к историческим аллюзиям, визуальным каламбурам и многозначным символам, то есть к тому, что в русской традиции называют эзоповым языком.

Эпоха Эдо (1603–1868), когда Японией правил сёгунат Токугава, знала строгие ограничения на печатную продукцию, театральные изображения и демонстрацию роскоши. Городская культура при этом не замерла. Гравюры укиё-э и миниатюрная пластика нэцкэ (маленькие противовесы, с помощью которых к поясу кимоно, не имевшего карманов, подвешивали кошельки и коробочки для лекарств, инро) отражали повседневную жизнь и фольклор, юмор и пародию, а порой и осторожную критику порядков.

Слово «порой» здесь важное: не всякий смешной зверёк был политическим высказыванием, и дальше я постараюсь разделять то, что известно, и то, что является догадкой.

Не первые и не одни

Приём, конечно, не японский. Эзоп и Лафонтен прятали пороки правителей за лисами, волками и глупыми львами, а Салтыков-Щедрин сделал эзопов язык частью русской литературы.

У Японии есть и собственная древняя традиция звериной сатиры: свитки «Тёдзю-гига» («Шуточные картины зверей и птиц», XII–XIII века) показывают лягушек, зайцев и обезьян в роли монахов и знати.

Прямого влияния одной традиции на другую никто не утверждает. Речь о сходном способе говорить о человеческих слабостях через маску.

Звери вместо актёров

В годы реформ Тэмпо (1841–1843) власти запретили изображать актёров кабуки и куртизанок, а заодно боролись с роскошью в одежде и быту. Художники отвечали изобретательно: актёров можно было узнать по гербам, узорам на одежде и словесным играм, а порой и по облику зверей. Особенно любил кошек Утагава Куниёси: его коты ходят, играют и одеваются как люди.

В серии «Модные кошачьи забавы» (около 1847) кошка в женском кимоно пародирует героиню популярной пьесы кабуки: вместо колокола она бьёт черпаком по голове осьминога. А в триптихе «Кики мёмё» («Черепашьи забавы», 1848) двадцать три черепахи наделены чертами лиц актёров кабуки.

Был ли подобный юмор способом обойти театральные запреты или просто модной шуткой для знатоков театра, историки спорят до сих пор. Но зритель Эдо привык читать намёки, и сама возможность такого чтения делала игру относительно безопасной для автора.

Триптих с пауком

В 1843 году Куниёси выпустил триптих «Минамото-но Ёримицу и земляной паук». Сюжет классический: больной полководец лежит в постели, а ночью его тревожат призрачные чудовища, посланные гигантским пауком. Принято считать, что современники увидели в этом намёк на положение дел в стране после реформ, а больной герой напомнил им о здоровье сёгуна.

Гравюра, по преданию, привлекла внимание цензоров. По описанию аукционного дома Christie’s, со ссылкой на каталог Т. Кларка (Королевская академия, 2009), в ней увидели карикатуру на сёгуна Иёси и министра Мидзуно Тадакуни, и доски были уничтожены. Но лист был так популярен, что вскоре появились две пиратские версии с заново вырезанных досок.

Эти подробности известны в основном по каталогам и более поздним пересказам, и исследователи относятся к ним осторожно. Но сам случай показывает, как древняя легенда могла превращаться в зеркало современности.

Древность вместо современности

Ещё один запрет касался изображения недавних событий и политических скандалов, особенно тех, что задевали власть. Выход был в том, чтобы перенести действие в прошлое и сменить имена. Классический пример — «Тюсингура» («Сокровищница верных вассалов», 1748).

Реальная история мести сорока семи ронинов, случившаяся в начале XVIII века, была перенесена в XIV век, а Оиси Кураносукэ превратился в Обоси Юраносукэ. Зрители прекрасно понимали, о ком речь, и пьеса стала одной из самых любимых в японском театре.

Конфуцианское прикрытие

Надёжнее всего было опираться на то, что сама власть объявила идеологией. Сёгунат поддерживал конфуцианскую мораль, и сюжеты из неё считались безупречными. Популярный пример — Мэн Цзун (по-японски Мосо), герой собрания «Двадцать четыре примера сыновней почтительности». Зимой, чтобы достать бамбуковые побеги для больной матери, он плакал в бамбуковой роще, и земля подарила ему побеги.

Для цензора это был образец послушания. Можно ли прочесть сцену как гимн стойкости простого человека посреди «замёрзших» законов? Такое прочтение возможно и красиво, но это именно прочтение: свидетельств, что так задумывали мастера, у нас нет.

Роскошь, спрятанная внутри

Сёгунат регулярно издавал законы против роскоши и запрещал купцам носить дорогие ткани и золото. Городская культура ответила принципом «скромно снаружи, дорого внутри». Хорошо известны роскошные подкладки кимоно и хаори, невидимые постороннему глазу.

Нечто родственное можно увидеть и в малой пластике: сдержанный внешний вид и мастерство в деталях, которые оценит владелец. Это близко эстетике «ики», утончённой сдержанности, которой гордились горожане Эдо.

Современным словом это можно назвать «тихой роскошью», но стоит помнить, что мы смотрим на неё из сегодняшнего дня.

Лисы и барсуки: хитрость как жанр

Японский фольклор подарил мастерам богатый мир оборотней. Лис-кицунэ считали посланницами божества Инари, но в народных рассказах они легко обманывали людей, принимая облик монахов и красавиц. В кёгэне, комическом театральном жанре, есть пьеса «Цурикицунэ» («Ловля лисы»): старая лиса принимает облик монаха Хакудзосу, дяди охотника, чтобы уговорить его не ставить ловушки.

Тануки, енотовидные собаки, известны любовью к проказам: в сказке «Бунбуку-тягама» барсук оборачивается чайным котлом. Оборотни показывали человеческие слабости: жадность, тщеславие, хитрость. Но не всякий оборотень — зашифрованный чиновник, и чтобы увидеть в нэцкэ конкретную политическую мысль, нужны датировка, происхождение и свидетельства о том, как такие вещи воспринимали современники. 

Пять фигурок из моей коллекции

Эти нэцкэ я купил в 2018 году на eBay у японского продавца с острова Хонсю (префектура Окаяма). По его словам, раньше они принадлежали местному коллекционеру. Недавно я написал ему, и он ответил: по его словам, все пять фигурок вырезаны из оленьего рога, первые четыре сделаны до 1850 года, пятая около 1850-го, в Эдо, Осаке или Киото.

Подписей нет: резчики, по его объяснению, были в основном плотниками, скульпторами и мастерами по плектрам для сямисэна, а нэцкэ делали как подработку. Независимой экспертизы у меня нет, поэтому я принимаю эту датировку как слова продавца и не выдаю фигурки за свидетельства протестного искусства. Сюжеты я сверял с его пояснениями, музейными каталогами и книгой М. В. Успенского «Нэцке» (Л.: Искусство, 1986).

Эти пять фигурок скорее повод посмотреть на привычные образы глазами человека, научившегося читать намёки.

1. Первая слева. Дайкоку, бог богатства, смеющийся, в шапочке-капюшоне, с мешком (в объявлении фигурка названа Хотэем).
2. Вторая. Старик-путник в шляпе и соломенном плаще. По словам продавца, такие фигурки были талисманом безопасной дороги.
3. Третья. Кандзан (китайский Ханьшань), поэт-отшельник со свитком; в письме продавца это мудрец. Почти такая же фигурка есть в русских музейных коллекциях.
4. Четвёртая. Мэн Цзун (Мосо) с ростком бамбука; почти такая же фигурка есть в каталоге Успенского. Продавец видит в ней старика и связывает её с долголетием. Для цензора это образец послушания; можно ли разглядеть в нём что-то ещё, зависит от взгляда зрителя.
5. Пятая. Ажурный диск с листьями падуба (продавец допускает и дуб). Он считает, что это, вероятно, семейный герб, заказанный самураем для подвешивания к кошельку или кисету. Падуб в Японии ещё и оберег от злых духов: его ветки вешают, нередко с головой сардины, чтобы отпугнуть демонов. Вряд ли здесь скрыт какой-либо политический смысл.

Отверстия для шнура, химотоси, есть у каждого нэцкэ. Это функциональная деталь, а не тайна. Увидеть в них метафору скрытого можно, но это игра воображения, а не наблюдение историка.

Торцы нэцкэ: плотный наружный слой и губчатая сердцевина, характерные для оленьего рога». Такое строение согласуется с тем, что сообщил продавец, но окончательно определить материал по фото может только специалист. У пятой фигурки, круглого амулета с листьями падуба (её нет на фото), все края отполированы, и структура рога снаружи не видна.

Нэцкэ из моей коллекции не доказывают, что мастера шифровали в них протест. Они показывают другое: как много можно прочесть в маленькой фигурке, если знаешь, откуда пришёл её сюжет.

Почему это работает

Сёгунат Токугава пал в 1867–1868 годах. Имена большинства цензоров забыты, а гравюры Куниёси и малая пластика эпохи признаны шедеврами мирового искусства.

История Эдо показывает, что строгие ограничения не всегда лишают человека возможности говорить о своём времени: иногда достаточно мифологического сюжета, смешной фигуры или игры слов.

Но и обратное верно: не каждое произведение несёт политическое послание, и смысл зависит от контекста, замысла автора и восприятия зрителя.

Меняются эпохи и технологии, от деревянных резцов до нейросетей, но способность говорить о сложном непрямым языком остаётся. И порой именно такой язык позволяет обществу увидеть в привычном образе то, что не всегда можно или позволено сказать вслух.

Last Updated on 29.10.2026 by iskova