Путь, который не выбирают
В 2009 году, вскоре после того как вице-президент США Джо Байден в интервью одной из газет позволил себе усомниться в перспективах российской экономики и банковского сектора, Госсекретарь США попыталась сгладить впечатление от его слов.
Итог получился обратным задуманному: ведущая российская газета вышла с гордым заголовком о том, что Вашингтон «признал Россию великой державой». Не экономические показатели, не качество институтов, не благосостояние граждан — а сам факт того, что тебя боятся или, по крайней мере, вынуждены учитывать, стал предметом национальной гордости, вынесенным на первую полосу.
Это не анекдот из архива внешнеполитической аналитики. Это — автопортрет мышления, которое пятью годами позже привело к Крыму и Донбассу, а десятью — к полномасштабному вторжению. В 2019 году в Москве вышел сборник «1000 лет одиночества. Особый путь России» — подборка выдержек из работ Ричарда Пайпса, Арнольда Тойнби, Сэмюэла Хантингтона и Фрэнсиса Фукуямы. К слову, издательство, что характерно, носит пафосное название «Родина».
Показательно, что сборник, собранный и изданный в самой России, не столько объясняет чужую логику, сколько невольно её документирует.
Оговорка о методе. Авторы вошедших в сборник текстов подобраны и скомпонованы не случайно — под определённую оптику, где «особый путь» и «одиночество» России выглядят почти неизбежностью, а не результатом конкретных политических решений конкретных людей.
Поэтому задача этого текста — не пересказать книгу и не принять её тезисы на веру, а вычленить из неё то рациональное зерно, которое действительно выдерживает проверку историческим материалом, и проверить, что оно объясняет, а что — нет.
Одна рамка вместо готового ответа. Ричард Пайпс много писал о «вотчинном» устройстве российской государственности — модели, в которой власть исторически не различает территорию как объект управления и территорию как собственность.
Это не метафора: там, где западная традиция со временем развела понятия суверенитета и владения, российская государственная традиция такого разделения в полной мере не проделала.
Отсюда прямое следствие, которое сам Пайпс формулирует применительно к постсоветскому пространству: Украина в русском сознании — не просто соседнее государство, а «историческая колыбель» собственной государственности, и признать её суверенитет до конца психологически труднее, чем суверенитет, скажем, куда более отдалённой Грузии.
Из этой рамки вытекает не оправдание, а объяснение с прогностической силой: если территория воспринимается частью «вотчины», а не партнёром по международному праву, то её попытка выйти из-под контроля будет восприниматься не как реализация суверенного права, а как утрата собственности — почти в бытовом, имущественном смысле слова.
Украина, 2013–2014: один аргумент. У Украины на момент начала кризиса были формальные инструменты международной безопасности — Будапештский меморандум 1994 года и договор о дружбе, сотрудничестве и партнёрстве с Россией 1997 года.
Важная деталь, которую легко упустить задним числом: соглашения об ассоциации с ЕС на тот момент ещё не существовало. Именно отказ президента Януковича подписать его в ноябре 2013 года запустил Евромайдан; политическую часть соглашения новая власть подписала только в марте 2014-го, уже после аннексии Крыма, экономическую — в июне, а полная ратификация всеми странами-членами ЕС состоялась и того позже, в 2017-м.
Это существенно меняет прочтение событий. Спусковым крючком стал не свершившийся факт евроинтеграции Украины, а сам курс на неё — намерение, а не результат. И это точно ложится в пайпсовскую логику «вотчины»: реакция наступает на попытку уйти, а не дожидается, пока уход состоится.
Будапештский меморандум и договор 1997 года при этом оказались инструментами определённой веры — веры в то, что после холодной войны грубое нарушение суверенитета соседнего государства уже не рассматривается всерьёз как рабочая опция большой политики.
Фукуяма, чей текст о «слабости сильных государств» также вошёл в сборник, сам же и фиксирует источник этой веры: интеллектуальный климат, в котором казалось, что либеральный миропорядок необратим, а значит, формальных гарантий безопасности достаточно, поскольку сила как аргумент списана в прошлое.
С западной стороны в это время действовал зеркальный расчёт — Wandel durch Handel, «изменение через торговлю»: углубление экономической взаимозависимости, прежде всего энергетической, должно было со временем трансформировать саму политическую культуру партнёра.
Оба расчёта — украинский и западноевропейский — исходили из одной и той же оптимистической рамки. Ни один из них не был проверен на прочность рамкой «вотчины», которую задним числом реконструирует сборник 2019 года.
Один контрпример вместо рецепта. У истории есть пример государства, которому в схожей геополитической ситуации удалось выстроить работающую стратегию — Финляндия времён холодной войны. «Финляндизация» вошла в политический лексикон не как синоним капитуляции, а как обозначение конкретного набора условий: собственная боеспособная армия, готовая сделать военный вариант дорогим для соседа, в сочетании с жёстким дипломатическим самоограничением в риторике и союзных обязательствах. Ни то, ни другое не гарантия сама по себе — работала именно комбинация.
У Украины 2014 года не было ни первого, ни институционально оформленного второго. Отсюда не рецепт «нужно было делать как Финляндия» — слишком разные эпохи и геополитические веса, — а вопрос, который стоит держать в уме: чего именно не хватало для того, чтобы формальные гарантии безопасности не оставались только бумагой.
Честный вопрос вместо вывода. Была ли вера в необратимость либерального миропорядка — та самая, на которой строились и Будапештский меморандум, и Wandel durch Handel, — ошибкой в оценке исторической колеи России?
Или же единственная реалистичная альтернатива тех лет — куда более жёсткая изоляция и раннее военное сдерживание — сама по себе спровоцировала бы конфликт раньше, а не предотвратила бы его?
Однозначного ответа здесь, видимо, нет — но сама постановка вопроса важнее удобного вывода в любую сторону.
Это первый материал из серии на данную тему. В следующих — отдельный разбор войны в Грузии 2008 года и типология стратегий выживания государств, не входящих формально ни в один военно-политический блок.
Last Updated on 06.09.2026 by iskova