«Странное и горькое впечатление от нынешнего Киева в целом…». Осип Мандельштам, «Киев» (1926)
Киев
I
Самый живучий город Украины. Стоят каштаны в свечках — розово-желтых, хлопушках-султанах. Молодые дамы в контрабандных шелковых жакетах. Погромный липовый пух в нервическом майском воздухе. Глазастые большеротые дети. Уличный сапожник работает под липами жизнерадостно и ритмично… Старые «молочарни», где северные пришельцы заедали простоквашей и пышками гром петлюровских пушек, все еще на местах. Они еще помнят последнего киевского сноба, который ходил по Крещатику в панические дни в лаковых туфлях-лодочках и с клетчатым пледом, разговаривая на самом вежливом птичьем языке. И помнят Гришеньку Рабиновича, биллиардного мазчика из петербургского кафе «Рейтер», которому довелось на мгновение стать начальником уголовного розыска и милиции.
В центре Киева огромные дома-ковчеги, а в воротах этих гигантов, вмещающих население атлантического парохода, вывешены грозные предупреждения неплательщикам за воду, какие-то грошовые разметки и раскладки.
Слышу под ногами какое-то бормотание. Это хедер? Нет… Молитвенный дом в подвале. Сотня почтенных мужей в полосатых талесах разместилась как школьники за желтыми, тесными партами. Никто не обращает на них внимание. Сюда бы художника Шагала!
Да, киевский дом это ковчег, шатаемый бурей, скрипучий, жизнелюбивый. Нигде, как в Киеве, не осязаемо величие управдома, нигде так не романтична борьба за площадь. Здесь шепчут с суеверным страхом: «Эта швея делает квартирную политику — за ней ухаживает сам Ботвинник!»
Каждая киевская квартира — романтический мирок, раздираемый ненавистью, завистью, сложной интригой. В проходных комнатах живут демобилизованные красноармейцы, без белья, без вещей и вообще без ничего. Терроризованные жильцы варят им на примусах и покупают носовые платки.
Киевский дом — ковчег паники и злословия. Выходит погулять под каштанами Драч — крошечный человек с крысиной головой.
— Знаете, кто он? Он подпольный адвокат. Его специальность — третейские суды. К нему приезжают даже из Винницы.
В самом деле, за стеной у Драча идет непрестанный суд. Сложные вопросы аренды, распри мелких компаньонов, всяческий дележ, ликвидация довоенных долгов — велика и обильна юрисдикция Драча. К нему приезжают из местечек. Он присудил бывшего подрядчика, задолжавшего кому-то сто царских тысяч, выплачивать по тридцать рублей в месяц, — и тот платит.
Клуб откомхоза и пищевкуса. На афише «Мандат». Потом бал. Ночью улица наполняется неистовым ревом. С непривычки страшно.
На Крещатике и на улице Марата отпечаток какого-то варшавского, кондитерского глянца. Отель «Континенталь» — когда-то цитадель ответственных работников — восстановил все свои инкрустации. Из каждого окна торчит по джазбандному негру. Толпа вперяет взоры на балкон второго этажа. Что случилось? Там Дуров кого-то чешет…
Киевляне гордятся: все к ним приехали! В городе сразу: настоящий джазбанд, Еврейский Камерный из Москвы, Мейерхольд и Дуров, не говоря уже о других.
Колченогий карлик Дурова выводит погулять знаменитую собаку-математика — событие! Негр идет с саксофоном — событие! Еврейские денди — актеры из Камерного — остановились на углу — опять событие!
Среди бела дня на Крещатике действует рулетка-буль. Тишина похоронного бюро. Матовые котлы стола вспыхивают электричеством. В тощем азарте мечутся два-три невзрачных клиента. Эта убогая рулетка днем была зловещей.
Всякое происшествие в Киеве вырастает в легенду. Так, например, я десятки раз слышал о беспризорном, который укусил даму с ридикюлем и заразил ее страшной болезнью.
Беспризорные в пышных лохмотьях, просвечивающих итальянской оливковой наготой, дежурят у кафе. Таких отборных, лукавых и живописных беспризорных я не видел нигде.
Террасами громоздится великий днепровский город, переживший беду.
Дом-улица «Пассаж», обкуренный серой военного коммунизма… И славные дома-руины… Против бывшей Думы — Губкома — Марксов памятник. Нет, это не Маркс, это что-то другое! Может, это замечательный управдом или гениальный бухгалтер? Нет, это Маркс.
Киев коллегии Павла Галагана, губернатора Фундуклея, Киев лесковских анекдотов и чаепитий в липовом саду вкраплен здесь и там в окружную советскую столицу. Есть горбатые сложные проходные дворы, пустыри и просеки среди камня, и внимательный прохожий, заглянув под вечер в любое окно, увидит скудную вечерю еврейской семьи — булку-халу, селедку и чай на столе.
II
Трамвайчик бежит вниз к Подолу. Слободка и Труханов остров еще под водой. Свайная мещанская Венеция.
За всё великолепие верхнего города всегда расплачивался Подол. Подол горел. Подол тонул. Подол громили. Подол выдержан в строго-плюгавом стиле. Целая улица торгует готовым платьем. Вывески: «Лувр», «Змичка». На площади Контрактов (киевская ярмарка) — деревянный кукиш каланчи, уездный гостиный двор, луковки подворий.
Презрение к Подолу чрезвычайно распространено в буржуазном городе: «Она кричит, как на Подоле», «У нее шляпка с Подола», «Что вы от него хотите: он торгует на Подоле».
Плоскими улицами Подола я вышел на Днепр к старику Розинеру, несчастному лесопильному компаньону. Мудрый семьянин и старейшина лесного дела сидел на теплой шершавой доске, у ног его лежали нежные, как гагачий пух, опилки. Он понюхал щепотку древесной пыли и сказал:
– Эта балка — больная, чахоточная. Разве так пахнет здоровое дерево?
И, взглянув на меня желтыми овечьими глазами, заплакал, как плачет дерево — смолой.
– Вы не знаете, что такое частный капитал! Частный капитал — это мученик! — Старик развел руками, изображая беспомощность и казнь частного капитала.
Мученики частного капитала чтут память знаменитого подрядчика Гинзбурга, баснословного домовладельца, который умер нищим (киевляне любят сильные выражения) в советской больнице… Но можно еще жить, покуда есть крепкое изюмное вино, любой день превращающее
в Пасху, густые прозрачные наливки, чей вкус — само удивленье, и солоноватое вишневое варенье.
На этот раз я не застал в Киеве никаких слухов и никаких крылатых вымыслов, за исключением твердой уверенности, что в Ленинграде идет снег.
Одно в Киеве очень страшно: это — страх людей перед увольнением, перед безработицей.
– У меня была в жизни цель. Много ли человеку нужно? Маленькую службочку!
«Службочка» произносится с дрожью в голосе, со слезами влюбленности и страхом.
Потерять работу можно по сокращению (режим экономии) и по украинизации (за незнание государственного языка), но получить ее невозможно. Сокращенный или сокращенная даже не сопротивляются, а просто обмирают, как жук, перевернутый на спинку, или шпареная муха. Заболевших раком не убивают. Но их сторонятся.
Вместо серной кислоты, обиженные киевские жены мстят мужьям, добиваясь их увольнения. Я слышал такие рассказы в зловеще-романтическом киевском стиле. Прислушайтесь к говору киевской толпы: какие неожиданности, какие странные обороты. Южно-русское наречие цветет, и нельзя отказать ему в выразительности.
– Не езди коляску в тени, езди ее по солнцу!
А сколько милых выражений, произносимых нараспев, повторяемых на каждом шагу как формулы жизнелюбия: «Она цветет, как роза», «Он здоров, как бык» — и на все лады спрягаемый глагол «поправляться».
Да, велико жизнелюбие киевлян. У входа в пышные приднепровские сады стоят палатки с медицинскими весами. Тут же «докторский электрический автомат», помогающий от всех болезней. Очередь – на весы. Очередь – к автомату.
На Прорезной я видел богомолок. Сотня босых баб шла гуськом, держа в руках мужские сапоги, а впереди – монашек-чичероне. Бабы шли, не озираясь, слепые ко всему окружению, нелюбопытные и враждебные, как по турецкому городу.
Странное и горькое впечатление от нынешнего Киева в целом. Необычайно по-прежнему жизнелюбие маленьких людей и глубока их беспомощность. У города большая и живучая коллективная душа. Глубоким и тройным дыханием дышит украино-еврейско-русский город.
Немногое напоминает о годах эпической борьбы. Еще торчит на Крещатике остов семиэтажной громады, зияющей сквозными пролетами, как Колизей, а напротив другая руина, с золотыми банковскими вывесками.
Днепр входит в берега. Пространство — как загрунтованный пол. Пространство врывается в город отовсюду, и широкая просека Бибиковского бульвара по-прежнему открыта – на этот раз не вражеским полчищам, а теплым майским ветрам.
1926
ПРИМЕЧАНИЯ
Красная газета. Веч. вып. 1926. 27 мая. Рукопись (AM, автограф и рукой Н. М.). Печ. по тексту газеты с поправками по рукописи. Очерк написан по впечатлениям от поездки в Киев в мае 1926 г.
Молодые дамы… В рукописи: Молодые еврейские дамы.
Уличный сапожник… ритмично. В рукописи: Уличный сапожник, рукастый и здоровый, словно актер-подмастерье из Театра Габимы.
Они еще помнят последнего киевского сноба… В рукописи предшествовало зачеркнутое: Они помнят последнего сумасшедшего дэнди – Маккавейского. Здесь и ниже М. основывается на собственных воспоминаниях о пребывании в Киеве в апреле-августе 1919 г. Имеется в виду поэт Владимир Маккавейский (1891—1920).
Мазчик — тот, кто делает ставку на одного из игроков или входит в долю к ставке игрока (мажет, примазывается).
Кафе Рейтера находилось на углу Невского пр. и Садовой ул.
Хедер — частная еврейская религиозная начальная школа для обучения мальчиков ивриту и торе. После 1917 г. х. были запрещены.
Талес — см. примеч. «Шум времени».
Мазар. В тексте газеты: Драч. Исправлено по рукописи, где фамилия дана инициалом — М., раскрыт: 28, с. 171 (здесь же комментарий H. М. к приведенному в очерке примеру из практики Мазара). Драч — настоящее имя: Юрий Мазар (примеч. Н. Я. Мандельштам).
…и тот платит. Далее в рукописи следовало: [В Киеве своеобразно понятие об уличной тишине и ночном отдыхе]. Примечание Н. Я. Мандельштам: » К 100 тысячам, которые отец дал взаймы приказчику Бейлину, чтобы тот купил сахарный завод. Эти 100 тыс. он выплачивал по 30 рублей в месяц (советскими деньгами). Это было незаконное дело. Адвокат не имел права одалживать деньги клиенту. Было это сделано от имени моего брата Евгения. Он должен был отдать 100 тыс. рублей. Не отдал».
Клуб откомхоза и пищевкуса. На афише «Мандат». [На балконе военный оркестр] Потом бал. Ночью улица наполняется неистовым карнавальным ревом. С непривычки страшно.
«Мандат» — пьеса Н. Эрдмана.
«Готель Континенталь» — когда-то цитадель ответственных работников… Готель (укр.) — отель, гостиница. В «Континентале» М. жил после своего приезда в Киев в 1919 г.
…настоящий джазбанд, Еврейский Камерный из Москвы, Мейерхольд и Дуров… «Настоящий джазбанд» – группа «Jazz Kings» Бенни Пэйтона. О гастролях «Еврейского Камерного» см. примеч. «Московский государственный еврейский театр» в наст, томе; «Мейерехольд» — Театр им. Вс. Мейерхольда, Дуров Владимир Леонидович (1863-1934) — знаменитый клоун-дрессировщик, основатель Театра зверей.
Коллегия Павла Галагана, губернатора Фундуклея… — учебное заведение на Фундуклеевской (ныне Ленина) ул., 7/11, основанное в память о погибшем в 1869 г. в возрасте 16 лет Павле Галагане — сыне богатого украинского помещика и культурного деятеля Григория Павловича Галагана.
ОБ АВТОРЕ
Осип Мандельштам – один из крупнейших российских поэтов ХХ века, писатель, литературовед, переводчик и эссеист.
Осип Эмильевич Мандельштам родился 15 января 1891 года в Варшаве, Польша, в еврейской семье. Его отец, Эмилий Вениаминович, был купцом первой гильдии, а мать, Флора Овсеевна, – музыкантом. Благодаря положению отца Мандельштамы могли жить за пределами «черты оседлости»: до 1917 года евреям запрещалось проживать на многих территориях Российской империи, исключением стали только представители некоторых профессий.
В 1897 году семья переехала в Петербург. С 1900 по 1907 год Осип учился одной из лучших школ – Тенишевском коммерческом училище. Там он написал свои первые стихи, увлекся музыкой и театром. Позже Мандельштам уехал за рубеж: он слушал лекции в Сорбонне, учился в Гейдельбергском университете, путешествовал по Швейцарии и Италии. В Париже он познакомился с одним из самых близких друзей – Николаем Гумилевым.
Творческий путь
В 1910 году стихотворения Мандельштама были напечатаны в журнале «Аполлон». Год спустя молодой поэт стал студентом историко-филологического факультета Петербургского университета. Тогда же он присоединился к «Цеху поэтов» Николая Гумилева вместе с Анной Ахматовой, Сергеем Городецким и Михаилом Кузминым. Осип не только публиковал свои произведения, но и выступал на сценах местных литературно-артистических кабаре.
В 1913 году вышел первый сборник стихотворений Мандельштама под названием «Камень». После революции писатель стал жить в Москве, но из-за голода был вынужден часто переезжать, останавливался в Тифлисе и Крыму. В Киеве он познакомился с Надеждой Хазиной, которую в 1922 году взял в жены. Тогда же вышел в печать сборник стихотворений «Tristia», посвященный Надежде.
С 1925 по 1930 год Осип Эмильевич почти не публиковал стихов, так как ему стали отказывать редакторы и издатели. Вместо этого он занялся написанием литературоведческих статей, много переводил, писал произведения для детей и повести для взрослых читателей. Мандельштам даже самостоятельно выучил итальянский язык.
В 1933 году ленинградский журнал «Звезда» напечатал «Путешествие в Армению» Мандельштама. В этом произведении поэт резко высказался в адрес всего СССР и конкретных общественных деятелей. В изданиях «Правда» и «Литературная газета» вышли разгромные критические статьи. Осень. Того же года Мандельштам прочел Борису Пастернаку стихотворение, которое сегодня называют самым известным его творением: «Мы живем, под собою, не чуя страны…». Борис Леонидович назвал этот стих не литературным, а самоубийственным фактом. Осип Эмильевич уничтожил записи стихотворения, которое жена и подруга семьи выучили наизусть. Позже они просили знакомых запомнить это произведение: «Мы умрем, а вы передадите его потом людям».
На Мандельштама донесли. Сначала поэта выслали в Чердынь-на-Каме, потом он переехал в Воронеж, где работал в театрах и периодических изданиях. Когда срок ссылки закончился, Мандельштамы переехали в Калинин, но вскоре поэта снова арестовали и приговорили к пяти годам лагерей за контрреволюционную деятельность.
Осипа Эмильевича выслали на Дальний Восток. 27 декабря 1938 года он умер от сыпного тифа в больничном лагерном бараке под Владивостоком.
«Вот уже четверть века, как я, мешая важное с пустяками, наплываю на русскую поэзию, но вскоре стихи мои сольются с ней, кое-что изменив в ее строении и составе», – писал О. Мандельштам о своем поэтическим кредо.
И оказался прав.