Освальд Шпенглер о государстве, обществе, мировых державах и будущей «мировой империи» 

Предпосылки, текущее положение, расстановка сил и перспективы будущего мироустройства 

Из книги О. Шпенглера «Годы решений» (Oswald Arnold Gottfried Spengler, «Jahre der Entscheidung», 1933) <с дополнениями и сокращениями iskova.news>

Справочная информация О́свальд А́рнольд Го́ттфрид Шпе́нглер (нем. Oswald Arnold Gottfried Spengler; 29 мая 1880 года, Бланкенбург, Германская империя — 8 мая 1936 года, Мюнхен, Третий рейх) — немецкий историософ, представитель философии жизни, публицист консервативно-революционного направления, автор бестселлера «Закат Европы».

Мировые войны и «супердержавы»

О «порядке»

То, что сегодня понимается под «порядком» и закреплено в «либеральных» конституциях, есть не что иное, как ставшая привычкой анархия.

Мы называем это демократией, парламентаризмом, самоуправлением народа; на самом деле, — это простое отсутствие сознающего свою ответственность авторитета правительства, и тем самым, отсутствие действительного государства.

Человеческая история века высоких культур есть история политических держав.

Формой этой истории является война.

Но и мир здесь имеет место.

Он есть продолжение войны другими средствами: попытками побежденного избавиться от последствий войны в форме договоров и стремлением победителя их сохранить.

Об обществе

«Общество» означает наличие культуры, формы, доходящей до мельчайших оттенков в поведении и мышлении; формы, которые выкристаллизовывались в результате длительной муштровки всех поколений, представляют собой жесткие нравы и взгляды на жизнь, которые все бытие пронизывают тысячами обязанностей и связей, никогда не высказываемых и редко понимаемых. 

Тем самым все причастные к этому люди делаются единым жизненным целым, часто далеко выходящим за границы отдельных наций, как знать эпохи крестовых походов и XVIII века. Это определяет ранг, то есть «иметь мир». 

О государстве

Государство означает «быть в форме» народного единства, им образованного и представленного, для дел ведения настоящих и возможных войн.

Если эта форма сильна, то она уже как таковая имеет ценность и победит без оружия — только весом имеющихся в ее распоряжении сил.

Если она слаба, то она сейчас же приведет к постоянным поражениям со стороны других государств. 

Государства — это чисто политические единства, единства действующих вовне сил.

Они не являются единствами рас, языков или религий; они стоят выше этого.

Если же они совпадают с подобными единствами или пересекаются с ними, то в таком случае сила их, вследствие внутреннего противоречия, как правило, меньше, но никогда не больше.

Внутренняя политика предназначена только для того, чтобы укреплять силу и единство внешней политики.

Если же она начинает преследовать другие цели, свои собственные, то начинается падение потерявшего форму государства.

«Быть в форме» для власти как государства среди государств означает, прежде всего, силу и единство управления, организации, авторитета, без которых действительное государство невозможно.

Государство и управление — это одна и та же форма, мыслимая в качестве существования или в качестве деятельности.<…> 

Все революции происходят из-за падения государственности.

Восстание в одном переулке не может иметь такого действия. Оно может быть только следствием.

Современная республика есть не что иное, как руины монархии, которая сама от себя отказалась.

В XIX веке государства переходят от формы династического государства к форме национального государства.

Но что это значит?

Нации, то есть культурные народы, конечно, существовали уже давно.

В большей части они являлись областью владения великих династий. Эти нации были идеями в том смысле, как Гёте говорит о идее наличного существования: внутренняя форма значимой жизни, которая бессознательно и незаметно реализуется в каждом поступке, в каждом слове.

О нациях 

«Нация» (la nation) в смысле 1789 года была, однако, националистическим и романтическим идеалом, желательной картиной явно политической, чтобы не сказать социальной, тенденции. Этого никто больше не мог отличать в то плоское время. Идеал есть результат мышления, понятие или предложение, которое должно быть сформулировано, чтобы «иметь» идеал. Поэтому мышление быстро становится словосочетанием, которое используется бездумно. 

Идеи же, напротив, бесславны.

Они осознаются редко, или вообще не осознаются своими носителями, и не могут быть другими сформулированы в словах. Они должны наполняться картиной происходящего, описываться в их осуществлении. Им невозможно дать определение. С желаниями и целями они не имеют ничего общего. Они являются смутным стремлением, которое получает свой образ в жизни и судьбоносно простирается в одном направлении выше отдельной жизни: идея Рима, идея Крестовых походов, фаустовская идея стремления к бесконечному.

Настоящие нации являются идеями даже и сегодня.

Но национализм, начиная с 1789 года, характеризуется тем, что путает родной язык с письменным языком больших городов, на котором каждый учится читать и писать; то есть с языком газет и листовок, через которые каждому объясняются «права» нации и ее необходимое освобождение непонятно от чего.

Настоящие же нации, как и любое живое тело, полны внутренних разделений; они уже просто через свое существование представляют собой вид порядка.

Но политический рационализм понимает «нацию» как свободу от этого, как борьбу против любого порядка. Нация для него — бесформенная масса, без структуры, господства и целей. Это он называет суверенитетом народа. Он забывает (что примечательно) растущее мышление и чувства крестьянства; он ненавидит нравы и обычаи истинной народной жизни, к которой особенно принадлежит страх чести перед авторитетом. Он не знает такого страха. Он знает только принципы, происшедшие из теорий, и прежде всего — плебейский принцип равенства, что означает замену ненавистного качества на количество, замену дарования на число. Современный национализм заменяет народ на массу. Он революционней и по своей природе насквозь городской.

О самоуправлении

Самым роковым является идеал управления народа «самим собой».

Но народ не может управлять собой, также как армия не может сама себя вести.

Он должен быть руководимым, и он этого желает, пока имеет здоровые инстинкты. Но здесь подразумевается совсем иное: понятие народного представительства играет в каждом таком движении тотчас же первую роль. 

Приходят люди, которые себя называют «представителями» народа и предлагают себя в качестве таковых. Они совсем не хотят «служить народу», — они хотят быть обслуживаемы народом для своих более или менее грязных целей, среди которых удовлетворение тщеславия является самым безобидным. Они борются с силой традиции, чтобы занять ее место. Они борются с государственным порядком, поскольку он мешает их методам деятельности. Они борются с любым видом авторитета, потому что они не хотят быть ни перед кем ответственными и избегают сами всякой ответственности.

О партиях

Ни одна конституция не содержит инстанцию, перед которой должны были бы отчитываться партии. Они нападают, прежде всего, на постепенно вызревшую и развитую культурную форму государства, потому что они не имеют ее в себе, как здоровое общество, «society» XVIII века, и поэтому считают ее насилием, каковым для культурного человека она не является. 

Так возникает «демократия» этого столетия — не форма, а бесформенность во всех смыслах как принцип, парламентаризм как анархия в рамках конституции, республика как отрицание всякого авторитета. Так теряют европейские государства форму в той мере, насколько «прогрессивнее» они управляются. <…>

Во всех странах <к середине 19 века> возникают партии, то есть рядом с отдельными идеалистами группы профессиональных политиков с сомнительным происхождением и еще с более сомнительной моралью: журналисты, адвокаты, биржевики, писатели, партийные функционеры. Они управляют, представляя свои интересы. <…>

О прессе

Пресса, возникшая как орган общественного мнения, уже давно служила тому, кто ее оплачивал; выборы, первое выражение этого мнения, вели к победе ту партию, за которой стояли сильнейшие спонсоры. <…>

О внутренней политике

Так внутренняя политика становится везде областью, которая сверх границ своего собственного значения занимает деятельность всех опытных государственных деятелей, растрачивает их время и силы; при этом первоначальный смысл государственного управления, ведения внешней политики забывался или старался быть забытым. 

Это анархическое промежуточное состояние, которое сегодня называется демократией, ведет через уничтожение монархического государства путем политического, плебейского рационализма к цезаризму будущего, который начинает сегодня тихо заявлять о себе диктаторскими тенденциями и намерен без ограничений покорить поле деятельности разрушенной исторической традиции. <…>

О политике и экономике

К серьезным признакам падения государственности принадлежит тот факт, что в течении XIX века стало господствующим мнение, будто экономика важнее политики. Среди людей, которые сегодня имеют хоть какое-то отношение к принятию решений, не найдется ни одного, кто бы это отрицал. <…>

В действительности нельзя в жизни народов отделить политику от экономики. Они являются двумя сторонами одной и той же жизни, как я всегда повторяю, но они относятся друг другу как управление кораблем к назначению его груза. На борту первым человеком является капитан, а не торговец, которому принадлежит груз. 

И если сегодня господствует мнение, что руководители промышленности являются могущественным элементом, то причиной является то, что политическое руководство погрязло в партийной анархии и не заслуживает того, чтобы его называли таковым; поэтому-то экономика и кажется на высоте. Если после землетрясения остался стоять один дом среди развалин, то это еще не означает, что он был важнейшим. 

В истории, пока она протекает не «в форме», а неспешно и революционно, хозяйственный руководитель никогда не был господином при принятии решений. Он предоставлял себя политическим соображениям, служил им теми средствами, которые у него были под рукой. 

Без сильной политики нигде и никогда не было здоровой экономики, хотя материалистические теории утверждают обратное. Их основатель Адам Смит рассматривал хозяйственную жизнь как собственно человеческую жизнь, а добычу денег считал смыслом истории; он старался показать государственных людей вредными животными. <…>

Сегодня стало фактом, что, вследствие этой незначительности государственных деятелей, которые в большей своей части сами интересуются частным предпринимательством, промышленность участвует при принятии решений — теперь уже в полном объеме: не только банки и концерны с партийными одеждами или без них, но и концерны за повышение зарплаты и сокращение рабочего дня, которые называют себя рабочими партиями. Последнее есть необходимое следствие первого. В этом состоит трагичность любой экономики, которая сама себя хочет политически застраховать. <…> 

Тем самым ползучая революция целого столетия, называемая демократией, периодически проявляющаяся в протестах масс в виде выборных бюллетеней или в виде баррикад, в бунтах «народных представителей», которые посредством парламентских провалов министров и отказа бюджета для государства, приобретают хозяйственную тенденцию. <…>

Тем самым завершается замена политики экономикой, государства — конторой, дипломатов — профсоюзными вождями; здесь, а не в последствиях мировой войны, лежит зерно современной промышленной катастрофы. Он во всей своей тяжести есть не что иное, как следствие падения государственной власти. <…> 

Исторический опыт этого столетия должен был бы служить предупреждением. Никогда еще экономические начинания реально не достигали своей цели без прикрытия думающего стратегически государственного управления.

<…> Мирабо, Талейран, Меттерних, Веллингтон ничего не понимали в экономике. Это было, конечно, плохо. Но было бы еще хуже, если бы на их месте какой-то хозяйственник попытался бы делать политику. <…>

Об армии

Самым богатым по последствиям выражением «национальной» революции со времени 1789 года были постоянные армии XIX века. Профессиональные войска династических государств были заменены на массовые войска, формируемые на основе всеобщей воинской повинности.

Это было в своей основе идеалом якобинцев: массовый набор в рекруты (levée en masse) в 1792 году соответствовал пониманию нации как массы, которая должна быть организована на основе полного равенства на месте старой, выросшей, поделенной на сословия нации.

То, что в штурмовых атаках из этой униформированной массы вышло совсем другое — роскошная, варварская, блестяще нетеоретическая радость опасности, господства и победы, этот остаток здоровой расы, который еще жил в этих народах со времен нордических героев, — мечтатели «прав человека» очень скоро поняли. Кровь была снова сильнее, чем дух. Теоретическое воодушевление идеалом «вооруженного народа» имело совсем другую сознательную, рациональную цель, чем освобождение этой элементарной страсти. <…>

Во время <первой> мировой войны на континентах произошли значительные изменения. Национальные массовые армии, развитые до предельных границ их возможностей, орудие, которое, в отличие от военного флота, было действительно «исчерпано», закончились в копании окопов, начиная с осады Германии с атаками и нападениями до капитуляции. Количество одержало победу над качеством, и механика — над жизнью. <…>

О мобилизации и регулярной армии

<Первая мировая> война доказала, как незначительно действие сильного войска с тяжелой артиллерией против наших каменных городов, если оно будет защищать каждый дом. Регулярная армия во время революции <в Германии 1918 г. – здесь и далее в скобках прим. iskova.news> потеряла ореол непобедимости.

Сегодня любой насильно мобилизованный рекрут думает о ней совершенно иначе, чем перед войной. И в связи с этим он потерял сознание необходимости быть простым объектом приказаний. 

Я сомневаюсь, что, например, во Франции вообще возможно провести всеобщую мобилизацию против опасного врага. Что произойдет, если массы не последуют приказу явиться на сборные пункты? И что за цена такому войску, о котором неизвестно, каково его моральное разложение и какую часть людей следует считать боеспособной? Это конец всеобщей воинской обязанности, исходным пунктом которой было национальное воодушевление войной в начале 1792 года, когда она была объединением добровольческого войска профессиональных солдат вокруг народного лидера или одной большой цели. 

И это имеет место во всех культурах; вспомним о замене рекрутской римской крестьянской армии во времена Мария на наемную профессиональную армию и о ее последствиях — о начале пути к цезаризму и, в глубине, инстинктивный протест крови неиспользованной расы, ее примитивной воли к власти против материализованных сил денег и духа, анархических теорий и используемых ими спекуляций от демократии до плутократии.

Об экономической войне

Эти материалистические плебейские силы с конца XVIII века последовательно обратились совершенно к иным методам войны, которые более соответствовали их мышлению и их опыту. Наряду с армией и флотом, которые во все возрастающей мере использовались для целей, далеко отстоящих от самих наций, и все больше соответствовали экономическим интересам отдельных групп (опиумная война особенно ярко иллюстрирует это), развивались методы экономического ведения войны, которые часто «путем мира» приводили к чисто экономическим битвам, победам и мирным договорам. <…>

«Современные» политики их очень ценили и, соответственно их происхождению и наклонностям, мыслили вначале экономически и потом, может быть, политически. Прогрессирующее разложение государства через парламентаризм давало возможность использовать государственные органы в этом направлении. <…>

Прежде всего, это происходило в Англии, которая в середине XIX века стала «нацией лавочников»: враждебное государство должно быть не побеждено, а устранено как экономический конкурент, в то же время оставаясь потребителем английских товаров. Это было целью «либерального» империализма свободной торговли, начиная с Роберта Риля <(1788-1850), британский политический, государственный и партийный деятель>. 

Наполеон континентальную блокаду Англии понимал как чисто военное средство, поскольку других средств у него в распоряжении не было. На континенте он создавал новые династии, в то время как Питт вдалеке основывал торговые колонии и плантации. 

Война 1914 года велась Англией не из-за Франции или Бельгии, но из-за «желания выходных дней» — с тем чтобы исключить Германию как экономического конкурента, по возможности, навсегда. В 1916 году наряду с обычной войной началась война планомерная, экономическая, которая должна была продолжаться, даже если бы война обычными методами заканчивалась. Цели войны с тех пор все решительнее ищутся в этом направлении. Версальский договор призван был не сформировать мирное положение, а изменить соотношение сил так, чтобы эта цель в любое время могла быть гарантирована новыми требованиями и мероприятиями. <…>

О мировых державах

Ни одна из современных мировых держав не чувствует свое положение настолько надежным, чтобы с уверенностью сказать не только то, что через сто или пятьдесят лет она останется державой, но и то, будет ли она существовать вообще.

Что такое сегодня мировая держава? 

Это государственное, или подобное государству, образование, с руководством, имеющим всемирно-политические цели и возможностью их достигать также и с помощью силы, неважно на какие средства оно опирается: на армию, флот, на политические организации, кредиты, на мощные банковские или промышленные группы с едиными интересами или, наконец, прежде всего на сильное стратегическое положение на планете. Можно все державы обозначить названиями миллионных городов, в которых концентрируется власть и дух власти. По сравнению с ними все остальные страны и их народы являются только «провинциями».

О России

Здесь речь идет, прежде всего, о «Москве» — о таинственной и для европейского мышления и чувствования совершенно непонятной, которая стала решающим фактором для Европы с 1812 года, когда она еще государственно к ней принадлежала, а с 1917 года — решающим фактором для всего мира. Победа большевиков исторически означает нечто совершенно иное, чем с точки зрения социальной политики или экономической теории.

Азия вновь овладела Россией после того, как «Европа» через Петра Первого завладела ею.

Понятие «Европа» вновь исчезает из практического мышления политиков или должно было бы исчезнуть, если бы мы имели политиков, крупного масштаба.

Но эта «Азия» является идеей, и даже идеей, имеющей будущее. Раса, язык, народность, религия в сегодняшних формах совершенно незначимы.

Все это, может, и будет значительно изменено.

То, что сегодня здесь происходит, невозможно выразить только в словах — рождается ей самой непонятный новый вид жизни, которым беременно это огромное пространство и который ищет пути к рождению. Определить будущее, установить его, хотеть представить в виде программы — означает смешивать жизнь с фразой о ней, как это делает господствующий большевизм, который недостаточно понимает свое западноевропейское, рационалистическое и городское происхождение.

Население этой огромнейшей на Земле континентальной страны недосягаемо для внешних нападений.

Удаленность есть сила, которая политическими и военными средствами еще никогда не была преодолена; это узнал уже Наполеон.

Что толку врагу от завоевания больших территорий?

Чтобы сделать даже попытку такого завоевания бессмысленной, большевики переместили центр тяжести своей системы все дальше на Восток.

Важные в стратегическом значении промышленные районы были построены редко к Востоку от Москвы, — большей частью к востоку от Урала до самого Алтая, а на юге — до Кавказа. Весь район западнее Москвы, Белоруссия, Украина, некогда жизненно важные районы царской империи от Риги до Одессы, представляют сегодня фантастический вал против «Европы» и могут быть легко отданы, не приведя к крушению всей системы. Но поэтому любая мысль о нападении с запада стала совершенно бессмысленной. Она наткнулась бы на пустое пространство.

Это правление большевиков не является государством в нашем смысле, каковым была петровская Россия. Оно состоит, как государство «Золотой Орды» во времена монголов, из господствующей орды — называемой коммунистической партией — с главарями и всесильным ханом и примерно из большей в сто раз, подавленной, беззащитной массы. От настоящего марксизма здесь очень мало — только названия и программы. В действительности, это татарский абсолютизм, который, не обращая внимания на границы, подстрекает и эксплуатирует мир, не знающий осторожности, — мир хитрый, ужасный, со смертью как повседневным средством управления. В любой момент может появиться новый Чингисхан и начнет накатываться на Азию и Европу.

Истинный русский в своем жизнеощущении остался кочевником, как северный китаец, маньчжур и туркмен. Родиной для него является не деревня, но бесконечная равнина матери России. Душа этого бескрайнего ландшафта заставляет его бесцельно скитаться. «Воля» отсутствует. <…>

Семьи крестьян, ремесленников и рабочих переезжают с одного места на другое, с одной фабрики на другую — без необходимости, только следуя внутреннему стремлению. Никакие насильственные меры Советов не могут этому помешать, хотя это не дает возможности для возникновения ученого племени и связанной с фабрикой рабочей силы. Уже поэтому не удается попытка создания и поддержания промышленности европейского типа без использования заграничной помощи.

Но можно ли еще вообще серьезно принимать коммунистическую программу, то есть как идеал, ради которого были пожертвованы миллионы людей и из-за которому миллионы голодают и живут в нищете? Или же она только очень действенное средство борьбы против подавленных масс, прежде всего крестьян? Средство нападения на ненавидимый нерусский мир, который должен быть разложен, прежде чем он будет разгромлен? 

Ясно одно: действительно не многое изменилось бы, если бы однажды, по причинам стратегической целесообразности, коммунистический принцип был бы отброшен. Изменились бы названия; отрасли промышленности назвались бы концернами, контрольные комиссии и сами коммунисты — владельцами акций. В остальном же западная капиталистическая форма присутствует уже давно.

Но эта страна не может вести войны вне своих пределов ни на Востоке, ни на Западе, а может только заниматься пропагандой. Для этого данная система с ее западноевропейскими, рационалистическими признаками, которые происходят еще из литературного подземелья Петербурга, слишком искусственна. Она не пережила бы ни одного поражения, поскольку не пережила бы ни одной победы: победоносный генерал не смог бы противостоять московской бюрократии. Советская Россия была бы заменена на какую нибудь другую Россию, а правящая орда, вероятно, была бы уничтожена. Но при этом был бы преодолен большевизм марксистского стиля, а национально-азиатский беспрепятственно гигантски вырос бы. <…>

О Китае и Индии

Старые феллахские народы, такие как индийцы и китайцы, не смогут больше никогда играть самостоятельную роль среди великих держав. Они могут менять господ: одних выгонять — как англичан из Индии, других впускать; но они никогда больше не смогут сформировать свою собственную форму внутреннего политического существования. Для этого они слишком старые, слишком заскорузлые, слишком использованные.

Также и формы их сегодняшних выступлений — цель которых свобода, равенство, парламент, республика, коммунизм и подобное, — все без исключения, импортированы из Западной Европы и из Москвы.

Они являются объектами и средствами борьбы чуждых им сил; их страны являются полями битв для чужих сражений, но именно через это они могут получить огромное, хотя и временное, значение.

О Великобритании

Англия, бывшая в XIX веке конторой мира, сегодня не имеет достаточно средств, чтобы быть во главе по темпам строительства флота, и власти ее уже недостаточно для того, чтобы с помощью силы предотвращать опережение других держав. Предчувствие этой исторической границы было одной из причин объявления войны Германии, и ноябрь 1918 года был, вероятно, последним коротким промежутком времени, когда эта бывшая великая держава могла позволить себе строить иллюзию
большой победы. <…>

Но и английская нация по своей душе и расе не является больше сильной, молодой и достаточно здоровой, чтобы в этом ужасном кризисе с уверенностью выстоять. Англия устала. Она в ХIХ веке потеряла слишком много ценной крови за свои владения, через переселение в Америку, через климатическое вымирание в цветных колониях. <…>

Имеются значительные остатки былого богатства, но нет стимула бороться за новое. Промышленность и торговля постепенно устаревают в своих методах, не хватает даже творческой энергии для создания новых форм на основе американских и немецких образцов. Стремление к предпринимательству отмирает, и молодое поколение показывает духовное, моральное и мировоззренческое падение с той высоты, которой достигло качество английских предпринимателей в прошлом веке; и это ужасающее падение не имеет подобных примеров во всем мире.

Старый лозунг «Англия надеется на то, что каждый выполняет свои обязанности», который до <Первой мировой> войны каждый молодой англичанин из благородной семьи Эпона и Оксфорда воспринимал лично, — сегодня пустой звук. Отпрыски истеблишмента играют с большевистскими проблемами, занимаются эротикой как спортом, а спортом как призванием и смыслом жизни. 

Согласно уставу Вестминстера 1931 года, Англия приравняла себе белые доминионы в качестве Содружества наций (Commonwealth of Nation). Англия отказалась от своего ведущего положения и объединилась с этими государствами на основе одинаковых интересов, прежде всего – в оборонительных целях, обеспечиваемых английским флагом. Но уже завтра Канада и Австралия без сентиментальностей могут обращаться к Соединенным Штатам в случае надобности, если они обнаружат там лучшую защиту своих интересов, например – как белые нации против желтой Японии. <…>

Английская дипломатия старого стиля напрасно пытается мобилизовать, как в прошлом, союзников на службу своим интересам – против Америки для борьбы с долгами и против России для борьбы с большевизмом. Но это уже дипломатия прошлого. <…>

Англия будет терять свои позиции в экономическом, дипломатическом, военном и моральном плане, и потерянные ее позиции отчасти уже невозможно вернуть даже путем войны. 

Означает ли это необходимый выбор между войной и капитуляцией? Или для побежденных не будет даже выбора?

Большинство англосаксов по обеим сторонам Атлантического океана сильнее верят в то, что они тесно связаны между собой кровью и традицией, чем это подтверждается в единых решениях.

Но вера в то, что кровь гуще воды, для Англии и Германии не подтвердилась.

Ненависть среди братьев всегда была сильнее, чем ненависть чуждых друг другу людей. И именно эта ненависть может из-за незначительного повода неожиданно вырасти в раздражение, которое невозможно остановить.

О Франции

<…> На фоне таких событий, в которых таинственно и угрожающе решаются судьбы всего мира, быть может, на сотни лет вперед, романские страны играют лишь провинциальное значение. Даже Франция с ее столицей становится лишь исторической достопримечательностью, как Вена и Флоренция, или Афины во времена Римской империи. <…>

Французский народ постоянно ненавидел стано вившимися сильными своих соседей — испанцев, англичан и, прежде всего, немцев, — потому что их успехи затрагивали его тщеславие как во времена Габсбургов, так и во времена Гогенцоллернов. <…>

Французский народ не любил думать о дальних пространствах и временах — как в политике, так и в философии; и свое стремление к славе (gloire) постоянно удовлетворял лишь присоединением или опустошением окраин на границах. <…>

Это конец великой нации (grand nation) …

О Западной Европе

После того, как Петр Великий в Петербурге основал государство на западных формах, во всеобщем словоупотреблении западных народов появилось слово «Европа», и оно незаметно вследствие этого, как это всегда бывает, вкралось в практическое политическое мышление и стало исторической тенденцией. До того времени это слово было лишь ученым выражением в географической науке, которое после открытия Америки применялось при составлении географических карт.

Примечательно, что Турецкая империя, бывшая тогда действительно великой державой, занимавшей весь Балканский полуостров и часть южной России, инстинктивно не была причислена к Европе. 

Россия, в принципе, принималась только как правительство в Петербурге. Многие ли из западных дипломатов знали тогда об Астрахани, Нижнем Новгороде, даже о Москве, и причисляли их интуитивно к «Европе»? Граница западной цивилизации пролегала всегда там, где заканчивалась немецкая колонизация. 

Кажется, что Западная Европа потеряла свое определяющее значение, но, исключая политику, так только кажется. Идея фаустовской культуры выросла здесь. Здесь она имеет свои корни, здесь она будет сражаться за свою последнюю победу в своей истории или быстро погибнет.

Решения, где бы они не были приняты, свершаются согласно воле Европы, в соответствии с ее душой, а не из-за ее денег или счастья. Но пока сила перешла в окраинные районы, – в Азию и Америку. 

О США

Являются ли Соединенные Штаты державой, имеющей будущее? До 1914 года поверхностные наблюдатели разглагольствовали о безграничных их возможностях, после того как они в течение нескольких недель побывали там, а новое «общество» Западной Европы, состоящее после 1918 года из снобов и подонков (Snob und Mob), восторгается молодым, сильным, далеко нас превосходящим, просто идеальным американизмом. Но они путают рекорды и доллары с духовной силой и глубиной народа, которые необходимы, если речь идет о долговременной власти; они путают спорт со здоровьем расы и деловую интеллигентность — с душой. Что такое «стопроцентный» американизм? По нижнему уровню усредненное нормированное существование масс, примитивная поза или общение будущего?

Верно лишь то, что здесь до сих пор нет ни действующего народа, ни действительного государства. Смогут ли они, благодаря превратностям суровой судьбы, еще сформироваться, или это исключает сам тип колониста, чье духовное прошлое находится где-то в другом месте и умерло? Американцы говорят, как и англичане, не о государстве или Родине, но используют выражение «эта страна» (this country). В действительности, речь идет о необъятной стране, о кочующем из города в город населении, охотящемся за долларами беспрепятственно и нагло, ибо закон там только для тех, кто недостаточно хитер и влиятелен, чтобы его презирать.

Сходство с большевистской Россией больше, чем обычно полагают: тот же бесконечный ландшафт, который исключает любое успешное нападение врага, как и действительное чувство национальной опасности, делает само государство ненужным, и, как следствие этого, делает, однако, невозможным и возникновение действительно политического мышления… Религия, бывшая вначале строгим пуританизмом, стала обязательным видом общения, а война стала новым спортом. 

И та же диктатура общественного мнения здесь и там, будь она партийная или общественная, которая вмешивается во все, что в Европе является делом личным: в любовь и религию, в обувь и косметику, в модные танцы и модные романы, в мышление, питание и удовольствия. Все для всех одинаково…

И, наконец, здесь находится почти русская форма государственного социализма или государственного капитализма, представленная массой трестов, которые, в соответствии с русским хозяйственным руководством, детально планируют и руководят производством продукции и потреблением. Они являются единственными господами страны как здесь, так и там. 

Это фаустовская воля к власти, но пересаженная из органического, выросшего в бездушно механическое. Этот долларовый империализм распространяется во всей Америке до Сантьяго и Буэнос-Айреса и повсюду пытается разрушить, вытеснить европейскую, и прежде всего английскую, промышленность, одновременно с подчинением политической власти экономическим тенденциям, как и у большевиков, чей лозунг «Азия азиатам» соответствует, по существу, современному пониманию доктрины Монро для Латинской Америки: вся Америка для экономической мощи Соединенных Штатов.

Это и есть смысл основания «независимых» республик, таких как Куба и Панама, вторжение в Никарагуа и устранение неугодных президентов с помощью силы доллара до самого крайнего юга.

Но эта безгосударственная и беззаконная «свобода» чисто экономически устроенной жизни имеет свою обратную сторону. Благодаря ей, возникла морская держава, которая начинает быть сильнее, чем Англия, и господствует в двух океанах. Возникли колониальные владения — Филиппины, Гаваи, Вест-Индские острова, — которые, благодаря экономическим интересам и английской пропаганде, втягивались в Первую мировую войну все глубже до военного участия в ней. 

Тем самым Соединенные Штаты стали ведущим элементом мировой политики — знают ли они это, хотят ли они этого или нет; и теперь они должны учиться в своей внутренней и внешней политике думать и действовать по-государственному, или исчезнуть в своей сегодняшней форме.

Назад возврата нет… 

О мировой политике

Мы видели миллионы убитых в России и умерших с голоду в Китае, и это было для остального мира лишь газетным сообщением, которое забылось на следующий день. Ни один человек не будет обеспокоен, если где-то в Европе произойдет нечто более страшное. Пугаются только угроз; с фактами совершившимися быстро примиряются. Умрет отдельный человек или народ – их место будет занято. <…>

Но отказ от мировой политики не защищает от ее последствий. <…> 

О «мировой империи»

Мы вступили в эпоху мировых войн. Она начинается в XIX столетии и будет продолжаться в нашем и, вероятно, в следующем веке. Она означает переход от системы государств XVIII века к мировой империи (Imperium mundi). <…>

Империализм есть идея, независимо от того, понимают это ее носители и исполнители, или нет. Она в нашем случае, быть может, никогда не будет осуществлена до конца; она будет перекрещиваться с другими идеями, которые распространены вне мира белых народов, но она является как тенденция одной великой исторической формы во всем, что сейчас происходит. <…>

В этот переходный период бесформенности «между временами», который, вероятно, еще долго не достигнет высоты своего расстройства и изменчивых образований, медленно вырисовываются новые тенденции, которые указывают на более отдаленное будущее.

Начинают формироваться силы соответствующей формы и расположения, призванные вести окончательную борьбу за господство на этой планете. Только одна из них сможет дать имя мировой империи (Imperium mundi) и будет ею, если какая-нибудь ужасная случайность не уничтожит ее до того, как она завершит свое развитие. <…>

Возникнут нации нового типа, которые будут отличаться от их сегодняшнего понимания. <…>